Пиковая Дама

Дома меня словно бы хотели схоронить заживо. Проделки прошлого вверили мне разрешать свои монограммы. Стонущий вой моего сердца отдавался в моих ушах, но больше никем не был услышан. Всплески шагов раздавались по мэнору не особо гулко, портреты на стенах спешили перекинуться понимающими взглядами, а потом раскрыть обрисованные краской губы, чтобы извергнуть на волю слова утешения. Откуда могли они знать, что ждёт меня? С моего вида нельзя было счесть, что меня хоть сколько-нибудь волнует моё внезапное пребывание в руины моего детства. Я замедлил шаг у прикрытых дверей, внутри раздавались голоса, хотя скользящего шёпота я пока не слышал, но знал о его обладателе практически всё. В том числе и то, что сейчас мой дом казался ему свободным поприщем для своих извращённых беспощадных развлечений. Даже воздух начал наносить мне увечья, словно сгущаясь вокруг меня и подрывая. Мама вышла навстречу, полная растерянности и одновременно радости в глазах. Её осунувшийся вид заставил меня сжать кулаки. Моя сдержанность таяла на глазах. Нарцисса с сочувственным взглядом сжала мои пальцы, молчаливо моля меня оставаться спокойным. - Я не хотела срывать тебя так рано, - тихо проговорила она, положив ладонь ему за затылок и словно гребнем провела по его волосам, - Но у меня не осталось выбора. Могут возникнут безотлагательные вопросы, и решать их придётся немедленно. Горло как будто обернули льдом или даже громадным куском айсберга. Стало невыносимо холодно, этот морок нырял под его пиджак, леденящей испариной проникал под рубашку и жалящими тропами сгонял по позвоночнику мурашки. - Это правда? – я подавил желание захлебнуться воздухом от волнения и посмотрел матери в глаза. – Он и правда здесь? Нарцисса поджала губы и огорчённо кивнула. - Видит Мерлин, не хотела я такого, - неоднозначно ответила она, оборачиваясь на стаю птиц, зашелестевших крыльями по карнизу. - Что с отцом? – задал я другой, не менее волнующий меня вопрос. - Он намерен освободить Люциуса. – Нарцисса заложила руку за ворот платья и потёрла шею. – Но чувствую проглядывает здесь подвох… Мне хотелось узнать подробнее, что именно за предположения выстраивались перед её остекленевшим взглядом, но мама резко вздрогнула, спохватилась и довела меня до лестницы, ведущей в крыло, где призраком одиночества мой лик застрял в зеркале моей спальни. - Прости, дорогой, но ничего больше я не могу сказать сейчас. – Нервная улыбка на её губах не отразилась в глазах. Нарцисса со смешанными чувствами смяла пиджак у меня на предплечье, затем провела своей ладошкой вдоль моей руки и неловко сжала мои пальцы в своих холодных, отрезвляющих нежностью руках. - Побудешь какое-то время дома? Я испугался поднять к ней своего пристыженного взгляда. Душу в этот момент выжало липкое чувство. Меня самого словно окунало грязью, пока я стоял на этом полу, смотрел на эти стены, дышал пропитанным гнилью воздухом. Я хотел сказать «нет». Хотел бежать. - Мама… - мои иссохшие губы едва приоткрылись. Я слишком резко вытянул свою руку и на мгновение засмотрелся в окно. Чуткая материнская ранимость была задета, но я знал, что моя жестокость немного отрезвила ее, что мама поняла, что удовлетворительного ответа я ей не оставлю. - Вернёшься в школу? – разочарованно покачала головой. Как только оставить её здесь одну? Почему я не мог забрать её с собой? Ведь отец скорее сам наденет на неё колодки, чем защитит! Как только тебе удаётся это? – млея в мыслях, прошептал я. Как тебе удаётся улыбаться, зная, что твой свет меркнет рядом с тобой? Как тошно. Я порывисто приобнимаю тебя за плечи, ты утыкаешься носом в моё плечо и любовно гладишь по волосам. Ну почему ты должна стоять одна посреди всего этого мрака? Ты понимаешь мои не произнесённые, слишком дерзкие, слишком явные и такие полные надежды слова. Читаешь за каждым моим вздохом и слушаешь головокружительный стук моего сердца, а потом что-то шепчешь. Шепчешь так, словно боишься, что до следующей нашей встречи оно не обернёт свою сотню ударов. Словно его пение закончится раньше, чем ты снова сможешь осознанно подойти ко мне. Скреплённая величайшим смирением ты отстраняешься и , полная надежд на сокрушённое будущее, скрепя сердцем открываешь мне дверь, чтобы я мог лицом к лицу увидеться со своим кошмаром. Волан-де-Морт. Безликое существо, способное останавливать кровь. Его шипение обтекало вокруг меня облаком яда. Заражало чистую и ясную кровь, обращая её в грязь… ту-самую-грязь, которую проповедовал, как последний маггловский святоша. Выдробленные фанатичной ненавистью выбоины вместо глаз обжигали его до основания. Ложный смысл жизни облекал. Сейчас Малфой отчётливо видел свою душу – просто мозолили её прямым взглядом и чувствовал, что мог бы протянуть руку и начать отрывать от неё мёртвые куски. Остервенело опускал бы их из посеревших, ослабших рук в назидание Тёмному Лорду. Это было мрачное торжество. Смертоносное. Так гуляет Ад во время грехопадения. Грохот скатывался в шёпот, шёпот загибался в крик. Сердце очутилось под трибуналом. Бесшумная гавань шагов, вплоть до Малфоя, убивала способность дышать. Малфой ощущал, как вздрагивают ресницы под хриплым дыханием Волан-де-Морта. Как саднит руку чуть выше запястья, когда ему наставляют печать на кожу, и как она становиться открытой раной, которая постепенно превратиться в ноющий гнойник; источник печали и нескончаемого сожаления. Судьбу, которую проткнули, как воздушный шарик ржавой иглой. Только на эту иголку насадили ещё и сердце, всё ещё трепещущее, но, с каждым ударом, скользящее по холодному лезвию и стирающемуся в порошок. Несколько капель крови упали на ботинок. Драко сухо сглотнул, не поднимая глаз. - Юный Малфой, - Лорд растянул губы в презрительной, но, кажется, довольной усмешке. – Замечательно. Этот ритуал не стоит ни часа, ни секунды, ни сколько бы то ни было времени вовсе. Но занимает целую жизнь. И если это и было началом моего конца, то я предпочту двигаться. Это лучше, чем стоять на месте. Остановиться – значит добровольно изъять из себя рабскую сущность и нанести её очертания на свою судьбу. К чему мне такое бремя, если я могу гораздо больше? Я могу. Я готов. Но уже слишком поздно. Лорд отпустил меня быстро. Нельзя было понять, не хочет ли он меня видеть или же просто сжалился над моими надтреснувшими нервами, если такое вообще возможно. То и дело мои неровные, многоликие взгляды метались к широкой ссадине на предплечье. Оно ещё не окрасилось цветом тьмы, не обросло толстым слоем уловок, исхищрений и того прочего, что мне только сулило. В мою кожу был только запущен этот механизм, только начал пульсировать яд вместо крови. Но ещё не совсем. Внезапно я поменял свои планы. Выскользнул из залы и помчался в семейную библиотеку. Конечно же, я не найду там ничего о Чёрной метке. Но как извести эту нечисть хоть на малую толику, мне дозволено было узнать. Иначе отец уже давно снял бы с грузных полок все эти книги. Напротив, он только поощрял мой интерес. Я скрылся в спальне, притворил дверь и уткнулся в книги. Зарылся в страницы, гипнотизировал слова и вчитывался, вчитывался до тех пор, пока они не отпечатывались на черепной коробке, не начали всплывать перед глазами и срываться с губ машинально. Так началось моё самозабвение. Моя фатальная остановка жизни.       Позднее возвращение в школу стоило мне пустого желудка и изувеченного настроения. Пришлось задержаться в холле, поджидая кого-то из Слизерина. Что-то зачастили префекты со сменой пароля. Встать у подножия лестницы и с тонкой иронией наблюдать, как сползают с неказистых мин Пуффендуйцев эти улыбочки, раздражённо хмурится какая-то парочка из Гриффиндора и чуть ли не спотыкаются на ступеньках, читающие на ходу Когтевранцы. Бедлам, одним словом. Мимо, зигзагами увиливая от столкновений с другими студентами, бесстрастно проскальзывает Грейнджер. За ней ценную ношу влачит Рыжик. Святого Поттера на горизонте не видать. Заперся в комнате и плачет? Хотелось бы верить. И вдруг воспалённый, уставший мозг вспоминает тихий шелест бумаги, а рука зачем-то скользит в карман и замирает, когда кончиком пальца задеваю острый край тонкой пластины. Осознаю, что, надо бы достать и избавиться, ибо не понимаю, почему до сих пор таскаю поклажу Грязнокровки внутри своего пиджака и легко касаюсь бумаги. Поглаживаю, словно баюкая невообразимую ценность. Не хочу испортить. До чего же это странно, пробилось мне в голову, когда я прогулочным шагом добирался до подземелий, обшаривая взглядом лестницы. Моя жизнь рушиться на глазах, и мне бы только думать, что с этим делать и в какую сторону начать вертеть головой. А мозг выкручивает дифирамбы вокруг маленького клочка бумаге, случайным ветром занесённым мне в руки. Оставив мелкую щель в дверях в комнату, оказался на кровати и уже тогда понял, что внутренности этого комка так и не удостоились моего взгляда. И не удостаивались бы дальше, если бы в этот вечер в меня не вселилось желание совершать совершенно безумные вещи. На мгновение ноги притормозили у камина, пальцами впиваясь в мягкий ворс ковра, рука почти дрогнула над огнём. Но пальцы забегали по краям вчетверо обернутой вокруг рисунка бумаги. И развернули!.. чёрт бы их побрал… А ведь эти каракули могли спокойно тлеть в камине!.. Но. Рука Грейнджер. Мягкая, девичья ручка Грейнджер старательно выводила это. Просто так. Было странно. Держать это. Чувствовать. Она так проводила дни – ненавязчиво выводила чёрточки и штришки, даже не задумываясь, что они могут улететь кому-то в руки. У вот так гореть. Гореть меж пальцев, когда обводишь листок по кругу, мнёшь, и, - мне показалось? – втягиваешь аромат пергамента, ощущает, как его горьковатость чуть щекочет в носу… Я сжал кулак. Нет, это уже слишком. Откуда эти сантименты к клочку бумаги? Мысленно надеюсь, что Грейнджер не будет жалеть о нём, когда взгляд замирает на уже мёртвом, тлеющем крае. Пусть лучше присоединиться к углю. Не мозолит глаза и ладони. POV Hermione.       Говорят, что утро – это новое начало. Оно подступает к порогу каждый день и нетерпеливо зарождает в нас момент, искру, пробуждает жажду жизни. Нагая истина. Но сегодня явно не про меня. Моё утро было сырой тенью, сызнова даже не подкравшейся, а попусту не покидавшей своего священного поста над моей кроватью. Зарывшись в складки алого полога, она зловеще нависала над моей головой и обладала магнетическим воздействием – притягивала сонный взгляд и заставляла только лишь очнувшийся от короткой длинной дремоты разум пестреть новыми образами. Иначе говоря, каждый мой день был неполноценным, незаполненным продолжением вчерашнего. С тяжёлым вздохом я села в кровати и потянулась. Бойкий взгляд на соседние постели и отпечаток слабой усмешки посетил губы: никто и не думает просыпаться. Какой сегодня день? Суббота, кажется. Осознаю, что опять хватаюсь лишь за остатки недели, цепляюсь за её хвост. Смаргиваю унылую прострацию в отравляющий непогодой воздух и заставляю себя улыбнуться. Определённо не так стоит вылезать из постели. Вспоминаю, что леность становится частой гостьей не только Гриффиндорцев, но и остальных факультетов, поэтому принимаю первое из оптимистичных решений: прогулка к ванной старост и тёплая ванна. День только начался, а мне уже хочется, чтобы он поскорее закончился. Буквально вколачиваюсь внутрь ванной комнаты, прикрывая за собой дверь, сдвигаю железную жёрдочку в сторону, одновременно зубами стягивая резинку с запястья и закатывая волосы в пучок. Бросаю полотенце на крючок шкафа, стягиваю брюки и слышу хриплый поворот кранов. Мягкая пена щекотала кожу, пузыри вздымались над головой. Сложив руки на бортике и предоставив легким водным линиям гладить спину, подтягиваю к себе книгу и взглядом высматриваю аккуратную согнутый уголок на одной из страниц. Нет, говорю себе, клад я подбородок на сложенные руки мысленно произношу я до того, как погрузиться в антураж классической меланхолии, я не права. Это лучшее начало дня за всю неделю. POVDraco.       Свет… убивает! Нет, так продолжаться и дальше определённо не может. Череп раскалывался изнутри. Если так пойдёт дальше, от меня мокрого места до конца года не останется. Лучи рассосались по комнате. Я зарылся лицом в подушку, внутренне начиная рычать. Именно сегодня мне не хотелось покидать комнату. Какое-то странное непонятное предчувствие тонкой лозой вилось вокруг вен, делала кровь горячее. Не стоит скрывать, что меня мутило. Уже внедряя капельки пуговиц в петли мантии и оправляя на выходе мантию, я заметил странное шевеление в кресле у камина. Но прохлада подземелий выветрила из головы мимолётное видение. Решение прогуляться до Часовой башни, где я мог оказаться гостем незамеченным, пришло само собой. Удивительно, но прогуливаясь по этажам я заметил одну закономерность: двери во все классы, которые так или иначе задевали острые углы моей тени, были распахнуты настежь, либо слегка приоткрыты. Сегодня, что, намечается день открытых дверей?.. Прогуливаясь по коврам четвёртого этажа и беспристрастно заглядываясь на портретные рамы, я был привлёчен тихим, смазанным скрипом петель в конце коридора. Свернув за угол, я услышал шорох мантии по каменному полу. Лишь на мгновение силуэт задержался на месте, огибая взглядом оконную раму, освещённую зеркальным отображением пока ещё неплотного золотистого света солнца от подоконника. И если такое бывает возможным – зависать, словно бы замирая в воздухе, то это происходило и со мной. Грейнджер притворила дверь, напряжённая, с остатками сна на ресницах. Последнее, что отпечаталось на сетчатке моих глаз – свернувшийся в неуловимую ниточку женский лик на полу, постепенно поглощающийся беспечным солнцем. Талые лучи на мгновение коснулись моих скул и улизнули прочь. Возможно, это была их приветливая ласка. И Грейнджер и лучи ушли. А я остался стоять фарфоровой статуэткой напротив арки двери. Что будет, если я только немного?.. Пальцы сложились в кулак. Синяя жилка на шее запульсировала быстрее, вибрируя в крови. Нет, Малфой. Развернись. Уйди. Сейчас. Это прекрасный способ унизить грязнокровку. Но ты испортишь себе зрение. Зайти в ванную ты можешь и позже. А сейчас обратно.       Здесь всё пахло ею. Стены. Кабинки. Кружева пены засохли на бортиках. Теплый пар заставляет кожу плавиться. В носу щекочет непонятный запах, пока проникает внутрь режет трахеи, а после ершится и прилипает у стенок лёгких, проделывая внутри зияющие дыры. Воздух пахнет горько. Или может это мне горько? На кончике языка колет безвкусное уныние. Русалка на витраже пропускает пальцы сквозь волосы и хитро подмигивает. Даже просто стоять здесь невозможно. Докасаюсь рукой до стены, упираясь, опускаю взгляд вниз. Дышать становится тяжело. Круги расходятся по водной глади, бережно схватывают паутину пены и лелеют по кромке воды, стирая. Вскидываю голову, когда от осевшего шепота остаётся сплошной уголь, и лишь в этот миг осознаю, что заставляю капли вырываться из кранов. Сбрасываю в сторону туфли. Стою всё также – не отходя от стены задерживаю руку под воротником, освобождаюсь от нескольких пуговиц. Сдвигаю узел галстука в сторону и выворачиваю наружу шелковую ленту, ничком позволяя ей свернуться у ступней. Закрываю глаза и сглатываю, пробуя сосредоточится на звуке журчащей воды. Выталкиваю из подсознания шипящие нотки и взволнованные взгляды. Стаскиваю брючины, и уже почти был готов расслабиться, но… Как не вовремя замечаю под лавкой блестящий серебряный ободок. Недоверчиво щурясь, оглядываюсь на дверь. До лавки дохожу и в следующую секунду уже разглядываю на раскрытой ладони кольцо. Делаю это быстрее, чем успеваю осознать не только смысл своих действий, но и то, кому оно принадлежит. До него здесь была только она. Только Грейнджер. А значит, и этот маленький сувенир был обронён ею. Не в моей личине было возвращать такие маленькие сюрпризы. Кроме того, это уже вторая вещь, которую она оставляет у меня на руках. Вытесненная по ободку резьба вызывает усмешку жалости. Ничтожество носит такие милые безделушки. Взгляд натыкается на окно. Выбросить? Или положить обратно? Малфой, выключи совесть! Какое тебе дело? Никакого. Но рука вздымается на уровень лица. Зажимаю колечко меж пальцев и осторожно верчу в стороны. На мгновение изумлённо вскидываю брови; какой маленький размер! Наверняка у маглокровки неухоженные корявые грабли. И забываю, что именно хотел сделать, потому что дверь открывается, а на пороге, встрепанная и раскрасневшаяся от волнения, возникает Грейнджер. - Малфой? – её взгляд скользит по мне. Самодовольно ухмыляюсь ей в лицо, когда на её лице спадает краска, а затем приливает с новой силой. Полуголый стою. Ну, конечно. И надо же было так попасться! И не кому-нибудь, а мадам Невинность. Скрещиваю руки на груди, надеясь на продолжение. - Доброе утро, - бормочу. - Малфой?.. – поражённо вскинутые брови и распахнутый рот. - Тебе не кажется, что ты здесь лишняя? Тонкий намёк. Замечаю бурлящую ненависть в глазах. - Я пришла сюда за кольцом, - высокомерно вскинула она подбородок, но тут же сникла, когда растерянный взгляд наткнулся на пустоту под лавкой. Неужели не заметила. Незаметно сжимаю пропажу в кулаке. И еле заметно улыбаюсь, когда она мечется из стороны в сторону, положив руку на грудь. А я считаю щелчки дыхания. Делаю вид, что совершенно не заинтересован и медленно сдвигаюсь в сторону. От кольца нужно избавиться. Спиной придвигаюсь к стене. Грейнджер нервно посматривает на меня, напряжённо встряхивает плечами и из-за этого теряется ещё больше. Она испуганно моргает, когда я выбрасываю вперёд прямую руку и раскрываю пальцы. - Забирай и уходи. Она настороженно разглядывает моё совершенно нечитаемое лицо. Глаза ничего не выражают. Но вскоре собирается с духом и гордо шествует мне на встречу. А самой умчаться хочется. Выворачиваю руку предплечьем к стене, чтобы она не могла ничего разглядеть. И понимаю, насколько же был не прав. Как миниатюрная ручка на мгновение касается моей. И за это становится неудобно. Ощущаю себе полным остолопом, но не могу нарадоваться, глядя на пунцовую от смущения Грейнджер. Прикрываю глаза. Кажется, она удивлена моим безмолвным отказом принимать участие в этой баталии. Вспыхиваю внутри от её невесомого придыхания. А затем всё словно скользит до небес. Густое. Немеркнущее: - Прости… …с её губ. До моих вен. Глаза открываю, только когда слышу жалостливый скрип петель.