Пиковая Дама

- Астория, - тихо обходя пристальные взгляды родни, прошептала Камилла и опустилась за обеденный стол. Девушка беспристрастным взглядом ворошила серебряное блюдо, в обходительной задумчивости обводя пальчиком резной подлокотник своего стула. - Астория, - более грубым шепотом попыталась завладеть вниманием кузины аристократка. Астория рассеянно моргнула и чуть нерасторопно обернулась к ней. Мановением палочки вино пополнило пустующее дно кубков. Призыв сработал, и алая жидкость коснулась шелковистых губ госпожи Гринграсс. Взглядом предложив кузине обратить внимание на бокал, Астория понизила голос с лёгкостью скрывая взбунтовавшееся в венах волнение за хрипотцой: - Ну, что там с зельем? Камилла послала мистеру Гринграссу приветливую улыбку, а затем вернула Астории её взор: - Вышло на последнюю стадию приготовления. Дафна очарованно моргнула, заметив утаённое ликование в лёгкой, как крылья бабочки, ухмылке, что тронула лепестки губ своей младшей сестры. Обычно Астория тщательно опровергала любые проявления радости и считалась лишь с глубиной аристократического равнодушия. - Однако на твоём месте, я бы протестировала его для начала. Вдруг оно непригодно? - На ком его тестировать? На крысах? Так сама возись со зловонием этих грызунов. Мне же марать рукава об их шкурки – тщетная затея. Камилла откладывала приборы в сторону, прекращая трапезничать и приготавливаясь покинуть своё место вслед за хозяином. Сегодня Гринграссы оказались чрезвычайно необщительны, но натянутые до потуги маски великодушия не могли дать им добровольного права показать, насколько же им, в самом деле, всё равно на многогранную дипломатичность и радушие, связанное лишь узами безликих говорунов в свете. Камилла давно знала истинную чернь этих масок. Попросту – Гринграссам было всё равно абсолютно на всё, что не касалось непосредственно их самих. А ропоток своих дочерей и вовсе воспринимали за мелкую сошку. - А если ты кого-нибудь отравишь? - Принимать его буду я, - холодно отрезала она, - и никто другой. Такая уверенность созвала в сердце Камиллы уйму подозрений. Никто ещё не давал верных гарантий, что зелье не даст обратного эффекта и не наберёт достаточной силы, чтобы прорвать сотканную вокруг него заклинающую материю. Если в ней появятся дыры, значит, что-то имеет право витать вне их контроля. Когда через пару минут они были на пути к подземелью, Астория летела по ступеням, прижимая к груди подол платья, желая поскорее осмотреть результат трудов нескольких месяцев. - Способность исполнять желания будет только у меня, - предвкушающе покусывая нижнюю губу, прошептала она. Камилла видела, как с каждым шагом глаза кузины наполнялись восторгом. - Но что, если что-то пойдёт не так? Что, если мы упустили что-то? - Слишком поздно об этом думать, Камилла! – отмахнулась Астория, подставляя лицо горячим парам зелья. Хватаясь за ручку ковша, она не сдержала победной усмешки. – Теперь ничто не остановит меня… От голубой жидкости отделилось несколько капель, стекло по стенкам флакона, дно которого умелыми движениями заполняла Астория, и, долетев до стола, обратились в кристально чистые, словно мгновенно орошённые морозом, капли и разлетелись в дребезги. Протолкнув в лёгкие воздух и давая им раскрыться в полную меру, Камилла вытаращилась как кристальные слёзы, раскатились по каменному полу, норовя исчезнуть за толщей булыжников. - Думаю, твои желания будут обходиться нам дорого, если не уделять им должного внимания. Астория потерялась среди слов, которые могла бы растопить. Маниакальный блеск голубых глаз и покрывшиеся покрывалом розового здорового румянца щёки сказали обо всём за неё. Пальцы сильнее сжали тончайший хрусталь, внутри которого в свете свечей серебрилась лазурь, ожидающая, когда же ей дадут вдохнуть дурманившую и разум и чувства свободу в заветное желание, чтобы сделать его неотъемлемой частью чей-то жизни. Месяц спустя. POV Драко. Когда я с усталым остервенением захлопнул книгу, было уже далеко за полночь. Проведя рукой по глазам, я решил было укутаться в одеяло, что огромной массивной горой сложил у своих ног ещё перед тем как позволить себе ненадолго погрузиться в томившие меня предвечерние раздумья, однако та ночь показалась мне немыслимо душной, и что-то явно не давало мне забыться хоть призрачным некрепким сном. Но сонное напутствие вскоре пересилило волнение, и я погрузился в сон, больше напоминающий хрупкий, как лёд ранней осенью, транс. Ночь показалась мне слишком короткой, а ощущение было таким, словно бы я не ложился вовсе. Бессонница, как это принято звать, часто становилась для меня явным вестником тревог и недуг, внедряющихся в мою жизнь неожиданным и порой даже фееричным образом. Это был один из тех пасмурных, ненастных дней, когда едва завидев своё отражение, хочется кричать, потому что зеркало искажало твою реальность даже больше, чем это происходит обычно. Словно синяки под глазами только того и хотели, что выселить меня. Утро наступило слишком быстро, и это не давало мне покоя. С самого начала становилось понятно, что всё выворачивается наизнанку, но, замечал это, казалось, только я один. Чувство, словно беда нависла над моей головой и полное ощущение собственного жалкого бессилия давили на меня с тех самых пор, как я свесил ноги с кровати и, едва прочувствовав пол, проковылял до ванной комнаты. Когда часом позднее я вышел в Большой зал, мне показалось странным угрюмое, но от того не лишённое некоего мельтешащего возбуждения безмолвие. Вокруг меня сновали люди, словно облачённые в робы призраков, и сам я был призраком. Тишина, как я думал, застряла в этих стенах надолго. Лишь когда три совы, одна за другой, резко, словно разрезая прохладу воздуха внезапно загрубевшим под каменные глыбы оперением, спикировали на то место, куда по привычке я решил сесть, моё утро восполнилось ещё большим недоумением и озадаченностью. Утреннюю почту я мог ожидать только чисто из своих соображений. Необычайным показалось ещё и то, что, вскрывая письмо из дома, я не обнаружил на нём фамильной печати и вообще никак не сумел бы его опознать, если бы не короткое, чуть съехавшее в конце на пол дюйма «Нарцисса». Почерк совершенно перестал походить на материнский. Уже тогда моя наблюдательность сыграла мне в верном направлении, потому что человек, написавший эти косые, почти неразборчивые буквы, окуная перо в чернила владел собой чрезвычайно плохо, а дрожь, играющая по рукам, делала письмо нетвёрдым, нескладным, слова и буквы непокладистыми. Откладывать прочтение надолго я не стал, да и не было смысла, а потому скользнул лишь взглядом по двум другим птицам и обнаружил ещё одно неопознанное письмо и газету. Однако свести взгляда дальше чернильных, пёстрых, плотно составленных заголовков я был не в силах – настолько оказался поражён и обескуражен одновременно. Наскоро сделанный каким-то пронырой снимок содержал всего две фигуры – седовласого старика и Гриффиндорского мальчика, пустота в глазах которого заставила меня прирасти к месту. Но куда убийственней показались мне новости, дошедшие до меня и ещё нескольких несчастных, которые так же как я, судорожно цеплялись за заметки с Пророка. Газетёнка не подвела: статейка первой полосы кричала об обвинении моей семьи в пособничестве. Очередные строки о поимке пару месяцев назад моего отца и засады того в Азкабан не дали мне сдержать презрительного фырканья. Куча бесцельно прочитанного мною хлама стоила того, что я увидел в конце. Зная Пророк, я не был удивлён, что первоначально такому важному событию был отъявлен такой маленький клочок всеобщей паутины. Клочок о Его возвращении. Но и этого хватило, чтобы заставить меня задержать судорожный вдох поперёк горла и дрожащими от волнения пальцами разгладить в руке материнское письмо, что ненароком стиснул. Строк уже не было видно моему опустевшему взгляду, я был вынужден прочитать то, о чём догадывался и чего отчаянно боялся последние несколько месяцев. До этого момента Тёмный Лорд ещё не успел перекрасться со своей именитой шайкой в моё поместье. Мать подтверждала каждое слово, прописанное в этой паршивой газетёнке. Паршивой не от того, что я возненавидел в этот момент Пророк (ибо когда он решил доносить до нас истину?), а от того, что в кои-то веке они удосужились донести правду, которая непременно должна будет покончить с моим существованием, как человека независимого и свободного. Вскрывая второе письмо, я уже ожидал увидеть что угодно, но только не записку от Снейпа. Мне предоставлено разрешение покинуть Хогвартс раньше положенного срока в связи с внезапными семейными обстоятельствами. Снейп призывал к спокойствию и наказал проследовать в его кабинет, где он будет ждать меня, чтобы при помощи каминной сети доставить домой. Прибавил также, что обещал моей матери доставить меня в целости и здравом психическом рассудке. Явный намёк на то, что он мало сомневается, что я ещё не обрёл умопомешательство. На сборы отведён час. Уходить нужно безотлагательно. Посмотрев на яичницу в своей тарелке, я с остервенением отбросил в сторону вилку и стиснул зубы. Остался всего один какой-то несчастный час. О том, что ждёт меня в поместье, я даже думать о том, чтобы размышлять об этом не мог. Оставляя за своей спиной Большой зал, полный бурчащих неприглядной погодой учеников, я стиснул кулак до побелевших костяшек руки – бок нещадно начинал поднывать. Встать и уйти – мгновенно. Пусть так, чтоб все вокруг косо смотрели. Но быстро. На парадной лестнице, уходящей вниз до подземелий, я столкнулся с когтевранскими игроками в квиддич. Каждый смерил меня взглядом ещё более халатным и противным, чем грозовое небо, в очертаниях которого всё чётче проявлялись мои безликие мучения. Одарив их капитана – Роджерса – презрительной усмешкой, задел его плечом, с удовольствием отметил, что тот уцепился за мантию какого-то идиота, и тот едва ли не полетел вслед за мной жалким живым шлейфом. Роджерс понёсся за мной вдогонку, видимо, заметив, что я с каждым мгновением всё ускоряю шаг, и, кажется, он хотел зарядить метлой мне по голове. Изловчившись нырнуть за тайный проход, пароль к которому веками блуждал только в пучинах моего факультета, я поднял большой палец вверх и мрачно отсалютовал разъярённому когтевранцу. - Ты вшивый трус, Малфой! – вот и всё, что срывающимся голосом прохрипел мне Роджерс, а у меня в ушах всё ещё стоял скрежет древка его старенькой метёлки о стену рядом с портретным проёмом. - И тебе того же! – крикнул ему я, решив вежливо проститься со своим верным неприятелем. Эх, жалкие его попытки. Гостиная Слизерина предстала передо мной слишком тихой, слишком безопасной, слишком… утомлённой. В каждом углу было что-то затеряно, словно комната растворялась в стенах и не желала выдавать себя. Словно замок не хотел, чтобы подземелье продолжало «дышать». Пронестись раздражённым вихрем мимо Панси мне не удалось. Перекинув волосы на спину, она выжидательно на меня посмотрела и задала единственный нелепый, но уместный вопрос: - Малфой, что случилось? Решился бы не ответить или соврать, да так, чтоб не заметила разницы, но она интересовалась явно не из собственной выгоды, а потому, что выглядел я наверное ещё хуже, чем обычно. - Ничего, - процедил я. - Не лги мне, - ровно произнесла она и дугой выгнула бровь. – Ты выглядишь так, словно тебя дементор сюда гнал. Так что случилось? - Послушай, - как можно более миролюбиво начал я, хотя уже порядком начинал терять своё небольшое терпение. Капля за каплю – и его вовсе не станет, - мне не хотелось бы об этом разговаривать с тобой. - Всё дело во мне? – она кивнула, прожигая в моей груди дыру раскалённым взглядом. – Ладно. - Я не хотел тебя обидеть, - отрывисто сказал я, обходя вокруг её невысокой фигурки, и совершенно случайно увидел то, что заставило жилку во мне скрипеть от стыда. Паркинсон отвернулась, чтобы я не заметил искру, отразившуюся в её радужках. - Иди уже. Гордость глушила меня до удушья, пренебрегать ею я не собирался, а потому, оставил Панси созерцать мою спину. Вернуться в комнату и оказаться в замогильной тишине оказалось непосильно. Бродя по комнате в поисках необходимых вещей, я словно возвращался в убогое начало этого утра, опустошая душу свинцовой тревогой и окунаясь в жестокий омут. Я искал спасения от реальности, тщательно избегая правды, и уже во всех красках представлял, как сижу на нижних этажах монументальной, словно живое ваяние, цитадели Министерства Магии и шепчу нелепые оправдания. Мы не пособники. Мы верные последователи своего господина. По крайней мере, это то, во что я должен был свято верить. Я не готов признать правды перед министром, но приносил великую жертву перед самим собой – признавал то, что действительно хотел оказаться на Его стороне, доказать ему, чего стою, без нареканий на это моего отца. Я действительно готов был стать тенью Волан-де-Морта, принося взамен на жертвенный стол не столько волю свою, сколько свою жизнь. Я отказывался признавать её цену совершенно сознательно. Я знал, что с появлением Его клейма перестану принадлежать себе. У меня не было маленького уютного мирка, в котором я мог бы скрываться от настоящего. Я не собирался вершить для себя то, что рухнет, не успев достигнуть высот. Оставаться в реальности – единственный выход всё ещё стоять на ногах. Мне не нужно было оставаться мечтателем на пути того, чему мне не быть. Мой путь пролегал тропою другого человека. За моей душою не набирался полигон охотников. Я сам становился на сторону этих искателей. POV Драко. Закончен. Грэйнджер бросилась обратно в замок, едва потянуло грозой. Стоило ей подвернуть лодыжку на скользкой посеревшей лестнице, как все её рисунки высыпались из оков рук и пустились в пляс по воздуху, разносясь по внутреннему двору. Ловкости достать палочку Гермиона обучилась давно, поэтому вернуть их не доставило ей хлопот. Капюшон слетел с головы от резкого штормового ветра, бившего её, как маленький одичалый кораблик посреди океана, позволяя серому липкому ливню охватить её за волосы. Подбирая онемевшими пальцами сырой пергамент, окропленный неуловимыми разуму завитками, Грэйнджер резко вскинула голову, заметив смазанное движение под Крытым мостом. Её взглядом завладел затуманенный лик. Скользнув взглядом сквозь косые капли дождя по его широкоплечей фигуре, опутанной плащом, Гермиона мысленно изумилась его выдержке. Чистые и невинные слёзы окутанного мглою неба быстро стекали по скользкой ткани его одеяния. Он словно насыщал угрюмый день ещё большим мраком и поглощал весь свет вокруг себя. Гермиона прочувствовала на своей коже его металлический взгляд. Он заметил её, и это заставило её примереть к месту, на корточках, подбирая ничтожные плоды своей фантазии, предоставленные взбунтовавшейся стихии. Она хотела уйти, и она ощущала, что и он этого хочет, однако что-то ещё сквозило в его позе. Она засомневалась, стоит ли оставлять его в такую погоду одного? Но ведь он сам пришёл сюда. Встряхнув головой, она запустила пальцы в волосы и провела по ним как гребнем, стягивая пленку наваждения со своих глаз. Ей пришла пора возвращаться в безопасность. Ему угодно стоять здесь сколько пожелает. Уложив палочку сверху на пергамент, она вплыла за ворота. Как хорошо, что она не зацепилась за странного юношу взглядом, ведь, уходя, она оставила для него кое-что. Драко вытянул из рукава её рисунок, окинул огнём заинтересованности его содержимое, но поняв, что тугой дождь мешает разобрать начертания на размякшей бумаге, свернул его вчетверо и упрятал под мантию, даже не подумав, что оставляет его подле своего сердца.