Котенок

Утро началось с того, что Мишка заговорщицки поведал Котенку о том, что надо отлучиться. Сказано было это таким образом, будто мы в бордель собрались. Котька сначала впал в ступор, а потом многозначительно посмотрел на нас, угукнул и уткнулся в стакан с чаем. Для чего это все надо было, я так и не понял. Но почувствовал на себе взгляд мальчишки, пока забивал сумку бутербродами. Знаете, такой взгляд с оттенком жалости, когда смотрят на умственно отсталого. Мы едва высидели уроки. С последнего я даже отпросился из-за вдруг разболевшегося живота, а Мишка якобы отправился меня провожать: родителей-то нет дома. Так мы и понеслись к ближайшей остановке, а там на заплеванном автобусе с сердитой кондукторшей в заляпанной форме на вокзал. Как оказалось, зря торопились. Автобус уходил только через час, и мы заняли его распитием купленного чая и поеданием домашних бутербродов. Я еще на всякий случай позвонил домой. Ответила мне Светка своим томным голосом, от которого сходили с ума все парни нашего класса. С Котенком они нашли общий язык, и даже собирались смотреть какую-то мелодраму. Я немного успокоился. Светке мы не стали говорить, куда едем. Просто попросили пока присмотреть за Костей. Сказали, что ему надо побольше с девушками пообщаться, что ему нужна поддержка и забота. В общем, вся та чепуха, от которой девушки тают и начинают жалеть других. Скорее всего, фильм будет про счастливую любовь, счастье, добро… Которых сейчас не хватает Котьке. До ***ва ехать было часа два с копейками. Мишка как в автобус сел, так сразу и заснул. А я не мог. Потому что всюду пахло до тошноты бензином, потому что солнце слепило глаза, потому что мимо пролетали желто-зеленые пейзажи, потому что все думал о Котьке. Мы поступали нечестно. Ничего ему не сказали, хотя, по сути, ехали рыться в его прошлом. От этого на душе становилось гадко, и грызло чувство вины. Я уставился в окно на просторные поля, сменяющиеся перелеском с рядами тонких березок и лип. И все никак не мог отключить мысли о том маленьком, скрюченном комочке, оставшемся на диване в одиночестве. Таким я его видел перед уходом. В какой-то момент тошнота подобралась к самому горлу. От безысходности я прикрыл глаза. Но так стало еще хуже. Солнечные лучи красными пятнами проступали под веками. И мне мерещилось, что это кровавые листья кленов из моего сна висят надо мной, а я ловлю каждое их движение взглядом. Время шло мучительно медленно. Я отслеживал минуты по наручным часам и уже мечтал оказаться на твердой земле, почувствовать прохладный воздух на коже. И чтобы сверху припекало ласковое солнышко. Лишь бы скрыться от наваждения, навеянного беспокойством за Котенка. Наконец, автобус пролетел мимо таблички с названием города. Потом, как обычно бывает, была красивая надпись: «Добро пожаловать в ***ев». Появились светофоры, магазины, люди, жилые дома. Машина свернула к автовокзалу и притормозила у широкого края платформы для пассажиров. — Приехали! — Мишка тут же открыл глаза, будто какой-то робот, знающий точное время прибытия. Он по-кошачьи потянулся и легко соскочил со своего места, пока в проходе не собралась толпа. Я же, невыспавшийся, укачанный в дороге, не сообразил так быстро, а потом уже дожидался, когда люди вереницей пройдут к выходу. — Ты чего так медленно? — спросил меня Мишка уже на платформе. — А ты чего так быстро? — огрызнулся я, недовольный его отдохнувшей рожей. Мишка не воспринял мое плохое настроение на свой счет. Лишь пожал плечами и повернул в сторону выхода. Он вообще мало что воспринимает на свой счет. Сам Мишка говорит, что это из-за того, что он старший в семье и привык, когда ему что-то не достается или его ругают. А мне кажется, это потому, что Мишка немного пофигист. Ему все равно, что и кто про него говорит. С него все как с гуся вода. Как и во всех маленьких городках, автовокзал в ***еве был в самом центре. По дороге мы ехали мимо микрорайонов с этажными домами, поэтому решили идти в ту сторону. Городок небольшой, но до микрорайонов мы дошли только через сорок минут. Добрели до ближайшей скамейки и решили отдохнуть. — И что дальше? — спросил Мишка. — Я тоже не знаю. Подожди-ка, — я спустил рюкзак с одного плеча. Впереди появилась троица парней примерно нашего возраста. Выглядели они не очень воинственно, но я на всякий случай приготовился дать отпор: мало ли что. — Здорово! — окликнул я их, подходя с пачкой сигарет в руках. — Прикурить есть? — Найдется, — ответил мне один из них, самый высокий в черной куртке с металлическими бляшками. Он вытащил из кармана желтую дешевую зажигалку. С сигаретой в зубах я наклонился ближе — в руки не дал, значит, меня тоже проверяет. — Спасибо! — сказал я, выдыхая дым. — Угостишь? — парень указал глазами на едва початую пачку. Я молча протянул ее, и сразу три руки вытянули «угощение». Минуту спустя мы уже вчетвером выдыхали сизый дымок. Тишину нарушало лишь рваное дыхание: один из них курил в затяг. Затем к нам присоединился Мишка, тоже прикуривший от желтой зажигалки. — Мы ищем тут одно место, может, знаете? — я стал аккуратно проверять почву. — Может, и знаем. А вы что, не местные? — Нет, из ***ска. — Далековато забрели. — Ищем кое-кого, вот и забрели. — Ладно. Что за место? — Школа в микрошах. Рядом с ней должен быть сквер, где много кленов. — А, это четвертая, — сказал тут один из парней. Тот, что курил в затяг. — Далеко? — подал голос Мишка. — Нет. Пойдете сейчас прямо, потом дважды направо. Как раз в этом парке и окажетесь. А чуть дальше будет школа. — А кого ищете? — перебил его владелец зажигалки. — Паренька. Костя. Такой, эмо, — проговорил Мишка и снова затянулся. — Знаешь такого? — Допустим. Для чего ищешь? Я ощутил, как от парня начали исходить опасные волны. Покосился на Мишку и поймал такой же многозначительный взгляд. — Мать у него одна осталась. Хотим предупредить, чтобы не волновалась пока, — сказал я прямо, без всяких уловок. — А вы его откуда знаете? — продолжил допрос парень. — Случайно встретили рядом с домом. Он был голодный, уставший. Явно не местный. Подошли узнать, что случилось. Поговорили, узнали, что из дома сбежал. Теперь вот хотим с матерью его связаться. Не знаю почему, но этому парню я верил. Настолько, что выложил всю правду. Вспоминая об этом сейчас, я, наверное, не сказал бы все до конца. Но тогда я доверился интуиции. И, надо сказать по правде, мне просто повезло. — Костика дом через два дома отсюда. Могу проводить, — после долгого молчания проговорил тот парень. Мы не стали отказываться. Новоявленный провожатый всю дорогу спрашивал про Котьку. Как у него дела, спит ли, ест ли, с кем сейчас, хочет ли вернуться. — Димка был моим другом. Если с Костиком что-то случится, как мне на том свете в глаза ему смотреть? — закончил он, когда мы уже подошли к дому Котенка. — А почему он умер? — спросил я. И на удивленный взгляд ответил: — Мы не стали расспрашивать. Котька не очень-то хочет про это говорить. — Драка. Наверное, уже в курсе, что Димка с Костиком были… ну, такие… — Педики они были, — флегматично заметил один из компании. За что тут же получил оплеуху. — В общем, Колян прав. Но я Димку знал с детского сада. Что ж мне теперь надо было друга бросить из-за этого? Но не все думали, как я. В тот день Димка домой поздно возвращался. Костик его ждал у подъезда. Докопалась до него гопота какая-то. Димка решил защитить мелкого. Вот и защитил. Ему «бабочкой» прямо в печень угодили. Умер на руках у Костика, даже скорая доехать не успела. Вот прямо здесь и умер. Парень кивнул на место под козырьком рядом с дверью мусоропровода. Я представил эту картину. Котька держит за руку любимого, по щекам его текут горькие слезы. Кровь смешивается с грязью, превращаясь в бурую кашу. Глаза умирающего постепенно стекленеют. Но до последнего мига он смотрит на Костю, будто пытается запомнить его, чтобы встретиться в другой, более счастливой жизни… — Ты хоть телефон свой оставь. Мало ли что, — парень зашарил по карманам. Я вытащил из рюкзака тетрадь и ручку. Оставил свой номер и записал его. — Тебя как звать-то? — спросил я под конец. — Никита я. А это Влад и Колян, — представил парень всю компанию. — Если что надо, звони. Мы приедем. У Влада пахан бомбила, так что можем и ночью приехать. — Спасибо! — искренне поблагодарил я ребят. Мы поднялись на четвертый этаж. Перед нами была старая, обитая дерматином дверь с безобразными проржавевшими металлическими клепками. Звонок тихо проблеял, разрывая тишину в подъезде. Но нам никто не ответил. Я позвонил снова. Мы с Мишкой уже решили спуститься вниз и подождать до вечера, как послышался шорох. — Кто там? — спросил глухой женский голос. — А мама Кости дома? — вдруг невпопад заявил Мишка. Я многозначительно посмотрел на друга и постучал по лбу: у тебя там вообще что-то есть? — Да, это я. Дверь открылась, и перед нами появилась невысокая худощавая женщина с глазами как у Котьки. Короткая стрижка едва доставала до плеч. Тонкие, даже тощие пальцы постоянно теребили концы темных волос. Каждое их движение привлекало внимание к ее рукам, на которых проступали вздувшиеся синие вены. Это сейчас я понимаю, что руки так выглядели, потому что мама Котьки от беспокойства сильно похудела и кожа обтягивала острые кости. Но тогда голубого цвета узлы у костяшек произвели глубокое впечатление. — Мы хотели рассказать про Костю, — я взял переговоры в свои руки. — Мы можем войти? — Да, проходите, — женщина посторонилась, давая пройти в квартиру. Дом у Котенка был небогатый. Старая советских времен мебель, вылинялые дорожки на полу. На стенах висели репродукции каких-то картин и дешевые металлические гравюры. Но везде сияла чистота, и веяло каким-то уютом счастливых домашних посиделок. — Проходите в зал, — женщина махнула рукой вперед. Мы прошли в комнату, где посередине у стены стоял старенький диван-книжка с накинутым на него пестрым покрывалом. Помимо дивана в комнате еще были телевизор, стол, пара стульев и два огромных книжных шкафа, доходивших до потолка. Книги в нем не стояли — они занимали каждый сантиметр свободного пространства. — Костик любит читать. Вот я и собираю для него все, что найду, — отозвалась женщина, увидев, что я уставился на шкафы. Я кивнул. — Меня зовут Андрей, а это — Миша, — представился я для начала. — Мы встретили Костю и решили вам все рассказать, чтобы вы не волновались. — Костю? Где он? Он с вами? — затараторила женщина, но я постарался ее успокоить: — Не переживайте, все хорошо. Вас зовут… — я вопросительно посмотрел на женщину. — Лидия Петровна. — Лидия Петровна, Костя сейчас не с нами. Он даже не знает, что мы к вам поехали. Мы из ***ска. Встретили Костю рядом с домом, а когда узнали, что он сбежал из дома, решили, что пока у меня поживет. Я предлагал ему вам позвонить, но он отказался. Тогда мы и решили приехать сами. Чтобы вы не искали его. — Как же я могу его не искать? Он же один у меня. Кроме него у меня никого нет. Он же такой умница, отличник. Читать любит, книжки ему покупаю. Столько сил положила, чтобы он вырос здоровый, умный, сильный. А он из дома ушел, — она залилась слезами. Хорошо, что рядом со мной был Мишка. Он по-хозяйски сходил на кухню, набрал стакан воды и протянул его женщине. — Не плачьте, — попытался успокоить ее друг, — если бы мы попытались его домой вернуть, он бы и от нас сбежал. Поэтому мы ему ничего не сказали. Но и вас не предупредить нельзя, вы же мама, переживать будете. — А он обо мне вспоминал? Как он? Он кушает? Как он спит? Дома он почти не спал, похудел весь, осунулся. — Кушает он нормально, — заверил ее я, — да и на сон особо не жаловался. Мы с ним хорошо обращаемся, не переживайте за это. Просто… Костя не похож особо на какого-то хулигана, сбегающего из дома. И мы хотели спросить, что случилось. — Наверное, про Диму он уже рассказывал… Ой, что же это я! — вскочила вдруг Лидия Петровна. — Даже чаю не предложила! — Да все нормально, — попытался остановить ее Мишка, но ему это не удалось. После двадцатиминутного порхания на кухню и обратно мама Кости села вместе с нами за стол, и беседа потекла в более спокойном русле. — Костя был всегда тихим мальчиком. Я его одна, без отца, поднимала. Все всегда для него. В первую очередь о нем думала. Он это видел и всегда отказывался от всего. Говорю ему: «Пойдем в парк, покатаемся», а он откажется, говорит, книга интереснее. А я же вижу, что ему хочется, как всем детям. Просто он потом будет считать, сколько потратили, не захочет, чтобы я перерабатывала. Костик очень заботливый, нежный. Он у меня умница. Всегда хорошо учится. И учителя о нем никогда плохого не говорили. Правда, никогда он не рассказывает мне, если ему плохо. Вижу, что что-то не так. Это потом я узнала, что его в школе обижали. А он мне ни разу не сказал. Утром соберется на учебу, вечером, когда с работы прихожу, молчит. Лидия Петровна смахнула с лица слезы и продолжила: — А потом появился Димка. И Костик как будто расцвел. Стал улыбаться, смеяться. Домой придет, расскажет обо всем, что с Димой делали. Денег у них особых не было, но тот умудрялся так увлечь моего Костика, что ему стало интересно из дома выходить. Бывало, приду домой, а Кости еще нет. Записка лежит, что у Димы, или ушли куда. А материнское сердце знаете какое? Я сразу почувствовала, что-то не так. А потом застала их как-то целующимися. Костик испугался, дрожал как осиновый лист. И плакал. Он тогда мне сказал: «Мама, я буду делать все, что ты мне скажешь, только разреши мне быть с Димой». Это было впервые, когда он что-то у меня сам попросил. Не потому что по учебе надо, а по собственному желанию. Как я могла отказать? С Димой я тоже потом поговорила, но запрещать ничего не стала. — Дима часто у вас бывал? — я постарался заглушить затянувшуюся паузу. После монолога женщины тишина показалась неуютной. — Да. И фотографии тоже есть. Вон одна, на телевизоре стоит, — хозяйка махнула рукой в сторону черного ящика. С фотографии на нас глядел подтянутый парень приятной наружности. Своими крепкими чуть загорелыми руками он обхватил Котьку. Счастливо улыбающегося Котьку с волосами цвета спелой пшеницы. — Когда Диму убили, Костик был там и все видел. Самого Костю не задело, но вот Дима умер прямо у него на руках. А на похороны его не пустили. Они так и не простились… Сначала Костик отказывался есть, почти не спал. Не выходил из своей комнаты по несколько дней. А один день прихожу — его нет. Только коллекция марок пропала. Костя копил на них очень долго. Когда вернулся, то был уже… вот такой, какой сейчас. Каждый вечер где-то бродил по улицам. Если выйду искать — потом кричит на меня. А как же мне его не искать?.. Лидия Петровна остановилась. Смахнула слезы, сделала большой глоток сладкого чая. А потом продолжила: — А неделю назад годовщина была у Димы. Костя к нему на могилу ходил. Видимо, там его мать встретил. И больше домой не вернулся. Димка-то у матери тоже один был. Тоже без отца рос… Мы молчали. Мишка, чтобы спрятаться от этой неловкой тишины, налегал на варенье. Я тоже пытался заставить себя хотя бы допить чашку чая до конца, но комок в горле грозился меня задушить. Я не чувствовал ни аромата, ни вкуса еды. Я четко видел, как Котька стоит один посреди кладбищенских крестов, мнет в руках одинокую гвоздику, на которую у него едва хватило его скромных средств, и не может решиться даже подойти к могиле. Потому что рядом безутешная мать, похоронившая единственного сына. Котька кладет свое подношение прямо там, у обочины. Разворачивается и уходит, не разбирая дороги. Он бредет по трассе. Он не видит ни мчащихся автомобилей, ни светофоров, ни переходов. Он просто идет. Переставляет ноги. То одну, то вторую. Пока не доходит до нашего города. А может, кто-то из водителей над ним сжалился и подбросил до ближайшей остановки или забегаловки. Я до сих пор не знаю, как Котенок оказался в нашем городе. Кажется, он и сам это плохо помнит. — Он вернется? — голос Костиной мамы вывел меня из транса. — Мы сделаем все для этого, — ответил вместо меня Мишка. — А ваши родители как, не возражают? — У меня родители на отдых уехали на неделю. А Мишка пока у меня живет. Я еще им ничего не говорил, но я знаю свою маму. Она ни за что не бросит Костю в этой ситуации. — Но как же так, родители не знают… А вдруг они будут против? — Тогда может у меня пожить, — вмешался Мишка. — Нас в семье трое, мы уже привыкли к маленьким детям дома. Тем более, это не навсегда, а только до тех пор, пока мы Костя не захочет вернуться домой. — Нет, я все же поеду с вами. Сразу же Костика домой заберу, — Лидия Петровна тут же засобиралась. Но Мишка — чемпион по успокаиванию и убеждению мам — очень долго и очень методично ее отговаривал. В итоге она сдалась, записала наши адреса и номера телефонов. А мы с нее взяли слово, что сама она пока звонить не будет. Вышли мы уже поздно, дело было к вечеру. Домчались до автовокзала, взяли билеты, погрузились в другой, но почему-то так же отвратительно пропахший бензином автобус. Когда мы прибыли в свой город, уже зажглись фонари. За весь путь мы с Мишкой не сказали друг другу ни слова. Ни к чему это было… Дома нас встретила Светка. Поверх ее одежды из облегающей футболки и коротких шортиков был наброшен мамин фартучек, расписанный пионами. — А Костик где? — удивленно протянула девушка. У меня в голове зазвонили тревожные колокольчики. — А разве не дома? — Я попросила его хлеба купить. Он сказал, что знает где. Но его все нет и нет. Уже хотела идти искать. — Когда он ушел? — С полчасика назад. Я сорвался с места, на одном дыхании спустился по лестнице и вывалился на улицу. Через полминуты с громким шумом рядом появился Мишка. Мы неслись по улицам, обшаривая весь ближайший к дому район. В итоге я оказался на той самой аллейке, где когда-то повстречал Котенка… Вот и сейчас он оказался здесь. Но вовсе не в виде сжавшегося клубочка на скамейке. Его уже окружила толпа местных… Они пихали его в плечи, хлопали по щекам. А Котенок не сопротивлялся, только взгляд, ожесточенный, ненавидящий, прожигал дыры в обидчиках. Как в замедленной съемке я смотрел, как мальчишка сгибается пополам от удара в живот. Как падает из-за подлой подсечки. Как на него опускается чей-то кроссовок. Я закричал. Мое тело действовало само по себе. Я и не знал, что в реальной жизни, а не в каком-нибудь фильме, это тоже возможно. Я ворвался в толпу, отгоняя нападавших от Котенка. Но их было больше. Я почувствовал боль в боку, затем чей-то кулак заехал мне прямо в челюсть. Я не помню, кто и как меня бил, кого и как я бил в ответ. Очнулся я уже на земле, прикрывая от ударов Костю. А тот вцепился в меня, не отрывая взгляда, каким могут смотреть разве что умалишенные. Его губы дрожали, в глазах блестели слезы. Постепенно мальчишка начал трястись всем телом. И я обнял его, закрывая от всего мира, от всех бед и несчастий, которые могут украсть оставшиеся ему крупицы радости. — Мужики, хорош! — завопил где-то Мишка. — Свои, свои же! Большими ручищами друг отпихнул от нас двоих и завладел вниманием толпы. Разгоряченные парни постепенно узнавали в нем «своего», их пыл вытрясти из нас всю душу постепенно затихал. — Мужики, он же еще мелкий совсем. Головой думать не научился. Может, хватит? — миролюбиво вещал Мишка. — Не мы начали, — возразил ему кто-то из парней. Кажется, звали его Серегой, и учился он в соседней шараге. — Этот вот пришел, начал гнать. Вот мы и… — Да он с головой сейчас не особо дружит, — Мишка решил зайти с другого боку. — У него любимый человек умер. Никак не может в себя прийти. После таких слов пыл у парней сошел на нет. Любой, кто терял дорогих людей, сразу же поймет горечь утраты. Мишка в качестве жеста доброй воли достал пачку, половину из которой мы скурили днем. Место боя тут же превратилось в курилку. — Все понимаю, — проговорил Серега, — но он у вас слегка без башки. Бросил в нас камень. Как нам еще реагировать? — Я сам ему по шее дам, — заверил Мишка. — Да пошли вы! — вдруг прохрипел Котенок. Он сидел на асфальте, рассматривая грязные разводы на джинсах. — Тебя не спрашивают, — постарался я заткнуть мальчишку. — Ты что, на тот свет торопишься? — А если тороплюсь? То что? Если я хочу туда? Если мне здесь уже ничего не нужно, то что мне делать?! Котенок с тихого хрипа перешел на крик. Он кричал, замазывая слезы по лицу. За два дня он стер почти всю косметику, но часть ее въелась в кожу черными пятнами. Котька бился в истерике, выл от всей безысходности, от своей такой неправильной, такой безнадежной любви к тому, кого больше нет. Он страдал от одиночества, от осознания, что по его вине умер самый дорогой человек. Все, что он копил долгие дни прошедшего года, сейчас выходило в этом вое, этом плаче. И мы ничего не могли для него сделать. Только обнять покрепче. — И ты решил, что чужими руками на тот свет отправишься?! Ах ты ж… Серега разъярился не на шутку. Он вновь подошел к Котенку, оттащил меня в сторону одним рывком, а затем повалил мальчишку одним пинком. Серега тут же прижал тонкое горло к асфальту. Котька захрипел. Я попытался помешать, но Мишка зачем-то повалил меня и придавил к земле. — Тише ты, курица-наседка! — прикрикнул на меня друг. С Мишкой мы никогда не дрались. Это было впервые. — Хочешь на тот свет, так? Тогда потрудись сделать это сам. Повесься, порежь вены или что там еще делают такие слабаки, как ты. Он отпустил Костю, и тот свернулся, пытаясь вобрать в себя как можно большое воздуха. Серега опустился на одно колено рядом с ним и приподнял его над землей. — У тебя умер любимый человек? И ты превратился в это? Ты думаешь, что она будет счастлива, увидев тебя сейчас? Отвечай! — Нет, нет, — зашипел Котенок. — А если так, то что ты творишь, а? У нее что, не было родных, о ком надо теперь заботиться? — Есть. Мать осталась… — И ты вместо того, чтобы ее поддерживать, здесь?! А у тебя у самого что, матери нет? Мишку с Андрюхой во все это втянул! Ну как? Еще хочешь на тот свет? Устроить тебе это? — Нет, — прошептал Котька. По щекам его снова полились слезы. — Нет. Но я так по нему скучаю… Серега бросил мальчишку на асфальт. Он еще немного постоял над ним, а затем ушел, не сказав ни слова. Мишка пошел с ними — проставиться. Я вытащил все деньги, которые еще остались. Так было надо. Вокруг нас собралась толпа, и вскоре мог появиться участковый. Так что я поднял Котенка на ноги и потащил его домой. Он был будто в трансе. Не отзывался на имя, не реагировал на вопросы. Мы добрели до квартиры. Мы со Светкой раздели его, обработали раны. Котька уснул прямо на в гостиной на диване. Я накрыл его одеялом и уснул на полу рядом. Утром нас разбудил Мишка. От него несло перегаром, но взгляд был абсолютно трезв. Костя все еще пребывал в каком-то задумчивом состоянии. И так было понятно, что в школу мы сегодня не пойдем. Светка ночевала в моей комнате. Мы накормили ее завтраком. Я был благодарен, что она ничего не спрашивает. Потому что у меня не было сил отвечать на ее вопросы. Котька долго возился в ванной, оттирая грязь и остатки краски. Я порылся в старых вещах и нашел для него одежду. Пусть и не черно-розовую, но вполне нормально на нем сидящую. Мы сидели на кухне, пили чай и молчали. — Можно я позвоню? — вдруг спросил Котенок. Я кивнул. Он протопал в коридор и вскоре послышалось: — Алло, мам? Это я… Денег на обратный путь для Кости уже не было — я отдал все Мишке, чтобы замять историю с Серегой. Поэтому я позвонил Никите. Через три часа под окном стоял пыльный «Форд». За рулем его сидел суровый мужик — отец Влада. На переднем сидении Никита. Он потрепал Котьку по макушке и улыбнулся. — Возвращаемся, блудный попугай. Котька повернулся к нам. — Спасибо, — тихо проговорил он, — за все. Я буду всегда звонить. И никогда не забуду, что вы для меня сделали. Если я когда-нибудь смогу хоть как-то отплатить, я сделаю все для этого. Спасибо. Его глаза снова увлажнились, но он сильно сжал веки и сдержал порыв. — В следующий раз позвони, перед тем как приехать. Хоть встретим тебя. И маме привет передавай, — сказал я. Мишка же просто обнял его, как младшего брата. Вот так и закончилась эта история. Потом был разговор с родителями, и меня на полгода заперли дома. Мишку тоже наказали, но не так сильно. Мы с Серегой поговорили и объяснили все, как есть. Он промолчал. Я думал, что он не примет Котьку. Тот ведь гей — не все это могут понять. — Так он к мамке вернулся? — спросил Серега. — Да, звонил, сказал, что вернулся домой. И к Диминой маме тоже сходил. Вроде как поговорили они. — Понятно. Больше мы с Серегой на эту тему не говорили. А потом я узнал от Мишки, что Котька сам позвонил Сереге. Извиниться. Вот поэтому-то и не верю я во все эти россказни, что любви нет. Она есть, она побеждает. Она возвращает нам желание жить. Даже когда жить уже не хочется. Ну ладно, заканчивать надо. Котенок должен вот-вот приехать. В новеньком, подаренном недавно мамой пальто, широком красном шарфе. И с волосами цвета спелой пшеницы.