Под золотым небом

Элиот Найтрей думает, что Ады Безариус в Латвиджской Академии слишком много. Она в каждом уголке, каждой капле: ее золотые волосы – в солнечных бликах на окнах, зеленые глаза – в листьях сирени, ее смех эхом звучит в пустых коридорах, и – о Бездна! – как же эта девчонка его раздражает. «Я ее ненавижу», говорит он и на логичный вопрос «за что?» только огрызается. За любовь к кошкам. За улыбки. За все. Ады Безариус нет в Латвиджской Академии уже две недели. Для Элиота Найтрея Ады Безариус в Латвиджской Академии все еще слишком много. Лео смеется. Лео смеется – и за одно это его следует хорошенько стукнуть – и подсовывает ему томик Шекспира. Элиот знает эту книгу едва ли не наизусть, и не может не признать, что ситуация отдаленно схожая. Отдаленно. Очень отдаленно. Шекспир гений, Шекспир пишет о великой любви, что выше жизни, но кто бы смог написать о ненависти – о том чувстве, которое возникает не в сердце, но где-то в глубине головы, которое заставляет искать встречи, а потом ощетиниваться озлобленным ежом. Которое помогает ощущать себя живым. Лео ни черта не понимает. Ада возвращается через три недели после своего отъезда. Ада возвращается с опозданием на час – часы на стене бьют двенадцать и вахтер недовольно бурчит, но отдает ей ключ, и она поднимается на третий этаж, открывает дверь в общую гостиную… …и замирает на пороге. Спящий Элиот выглядит донельзя мило, надменное выражение на некоторое время покидает его лицо; девушка подходит на цыпочках, чтобы не разбудить. Ада улыбается – разумеется, он не ждал ее, и если бы она приехала вовремя, он бы тут же поднялся и ушел, но она опоздала на целый час – и юноша успел задремать на неудобном диване. Нет, совершенно глупо думать, что Элиот мог ее ждать – он же ее ненавидит, в конце концов. Ада беззвучно смеется и укрывает Элиота лежащим неподалеку пледом. На столе остаются какие-то конспекты и рядом с ними – потрепанный томик Шекспира. Лео, на самом деле, понимает все гораздо лучше, чем кажется.