Противостояние. Книга 1

Уверен, Лория оказался разочарован финалом драки. Моё нелепое, глупое падение сильно умалило собственное мастерство в чужих глазах. К тому же я знал, как выглядит инквизитор. Два этих маленьких фактора в совокупности обозначали, что наши игры закончились. Один из нас (предполагается, что это будет он) должен умереть. В следующий раз. Жду этого раза с нетерпением. Наверное, я сожалею. Некоторые вещи не хочется заканчивать, но, вместе с тем, жажду этой последней битвы, как дети - самого главного в жизни праздника. Мечтаю увидеть его и... Задумавшись, я налетел на чью-то крепкую фигуру, подался назад и... закон подлости - оступился на ровном месте, попав ногой во что–то скользкое. Чужая рука среагировала молниеносно, ухватила, возвращая в исходное положение. Экзальтация полёта не состоялась. Я даже испугаться не успел - подхватил корзинку, проверяя наличие овощей. Редиска - она, знаете ли, очень ценная вещь, особенно весенняя. - Смотри куда прёшь, болван! - Да пошёл... Мой рот замер, не закончив фразу, а глаза распахнулись, похоже, настолько широко, что разом заняли собой половину неба. Шляпа свалилась с головы, оставшись висеть на шнурке. Алиссин цепко держал меня за локоть и смотрел с насмешливой раздражённостью, которая моментально сменилась изумлённым потрясением. Не он первый, не он последний. Челюсть подбери, инквизитор, - муха залетит! Мне бы челюсть тоже подобрать не мешало. Она у меня просто ныла, настаивая на своём полном праве отвалиться, отключиться и полежать пару минут у чужих ног. "У таких ног, по некоторому определению, и полежать не жалко". Пытаюсь не пялиться - и не могу. Высоченный, поджарый, пахнет пылью, ветром и чем-то совершенно умопомрачительным, вызывая детское желание попросту ткнуться носом. Короткая безрукавка, светлая рубаха на завязках, распахнутая у груди, обтягивающие штаны, перевязь, и лёгкие полуботинки на ногах. А под мышкой краюха хлеба - очень удачное дополнение натюрморту в моей корзинке. Хлеба мне тоже купить не помешает, определённо... Вот только вспомню, как двигаться, и сразу пойду. Всегда хотел увидеть цвет его глаз. Оказывается, они не чёрные, а серые. Завораживающая блеском энейская сталь. Тёмные сумерки и стальной ободок вокруг. Умное, исполненное внутреннего благородства лицо с твёрдой линией губ и нежная чёлка, падающая на высокий лоб. Лория замер. Смотрел на меня в ответ, не мигая. Очень вдумчиво смотрел, цепким взглядом, не упускающим ни малейшей детали. А я совершенно поплыл, борясь с желанием дотронуться до широкого плеча, сжать, утверждая собственное право на прикосновение, убедиться в том, что он реален. В простой одежде, разительно отличающейся от строгой бело-синей куртки орденца, мой враг воспринимался обманчиво безобидным, хрупким, несмотря на своё серьёзное лицо. Удивительным просто, что и говорить. Сердце прыгнуло в горло и осталось там жить, превратившись в комок. С трудом запихал его обратно, всхрипнув шёпотом: - Невероятно... это... невероятно. Алиссин неуловимо нахмурился, спросил недоумённо: - Ты о чём, парень? - У тебя глаза... красивые, - радостно выдохнул я, безнадёжно понимая, что вот именно так люди и становятся законченными кретинами - когда ведут себя, как кретины. Любовь превращает людей в идиотов. Рядом с Лорией мозг отказывался думать, зато душа такие пируэты вытворяла... Алиссин опешил и моргнул, пытаясь сообразить, что за редкий экземпляр ему встретился. Рынок большой - какой живности тут только не попадается. Гадать, о чем он думает, не приходилось. Мои уши нездорово заполыхали малиновым, а сердце решило убиться о рёбра. Затем - словно сухой щелчок - мозги резко встали на место. От одной мысли, что он может узнать меня, прошиб холодный пот. Рост, фигура, глаза... Особенно глаза. Проклятье. При желании подумать и сопоставить картинка могла сложиться. Чётко сложиться. В такие совпадения трудно верилось, но вот оно - живое свидетельство подобного совпадения - стоит напротив меня с краюхой под мышкой. Расслабленный, безмятежный, обманчиво безобидный. Рискнули бы мы схватиться, плюнув на присутствие посторонних? Нет, но уверен: мы бы обязательно нашли подходящий тихий уголок, чтобы клинками обстоятельно побеседовать по душам. Никому не назначал свиданий. Лории готов устроить личную, персональную дуэль, в любое время дня и ночи... во всех смыслах этого слова. Я жаждал его. Физически, морально, ментально... В один миг темноволосый инквизитор, стоящий напротив, стал средоточием всех существующих определений слова "хотеть", искушая самим фактом своего присутствия. И я не променял бы это ни на какие сокровища мира. Все сокровища мира не стоили тех нескольких минут моей жизни, в которых появился ОН. Не стоили удивительного чувства волнения рядом с ним. Смешно, но мне по-прежнему хотелось сразиться. Между "любить" и "набить морду" существует принципиально огромная разница. Я мечтал его любить, а набить морду хотел в качестве дани чужому искусству. Отсутствие на поясе меча иногда сродни инвалидности, а сейчас оно воспринималось катастрофой. При виде Алиссина рука бессознательно тянулась к эфесу, приходилось контролировать себя. Мы не имеем права носить личное оружие. По нему нас слишком легко вычислить и узнать. Меч мастера - настоящее произведение искусства, делается только на заказ и никогда не продаётся в оружейной лавке. Это не просто меч, это маленький образчик души, продолжение руки. Именно поэтому мы не носим оружия в обычной жизни. Изменять своему клинку желания нет. У меня мало привязанностей - можно сказать, вообще нет. Убийца - словно лист, несомый ветром. Но, определённо, потерю меча я переживал бы очень тяжело. Сломайся клинок в бою - годами носил бы обломки с собой, разыскивая идеального мастера, способного вдохнуть жизнь в моего лучшего друга. Впрочем, нам с Алиссином не требуется оружие. При желании драться мы способны убивать голыми руками, используя что подвернётся: черепок чашки, гусиное перо, обломок - смертью может стать всё, что угодно... - Как тебя зовут? Вопрос Алиссина застиг меня врасплох, разбив облако мыслей. Не сразу я понял, что его пальцы не отпускают, продолжая сжимать предплечье клещами; и эти клещи прочны - с лёгкостью удерживают тело в океане многочисленных прохожих, словно лёгкую лодочку на привязи. Мы стоим у лавки с украшениями и женскими побрякушками. Торговец смотрит недовольно, но молчит, боясь озвучить знатному господину (именно таковым выглядит Лория) просьбу убраться. Намётанный глаз определил: мы не покупатели, - но посреди дороги загораживаем проход, мешаем другим клиентам. Я мешаю. Алиссин - откровенно распугивает. Не знаю, что там у орденцев с маскировкой, но от этого парня за версту веет угрозой. По нему настолько легко читается опасность, что это даже смешно понимать. В храме он бы и недели не протянул: слишком приметный, слишком выделяется - абсолютно непрофессионально. Будь мы на одной стороне, я бы с радостью огранил эту неотшлифованную чёрную жемчужину, обучил бы, вложив в него всего себя. Для учителя отыскать достойного преемника - уже счастье; увидеть, как он засияет во всём своём блеске, - дорогого стоит. Впрочем, я обучу его со временем, а он - обучит меня. Наши сражения много давали друг другу. Я поднял ступень мастерства после второй битвы, узнав из техники Лории новый удар. Верю, что и для инквизитора раны от когтей не прошли бесследно. Во второй раз он на эту атаку не попадётся, а хватит ума - сумеет и адаптировать её под свой стиль. Интересно, как поживает плечо - наверное, болит? Двигает он им не очень уверенно. Инквизиторы - не ведьмаче, это у нас шрамов не остаётся. А Лория, вероятно, покрыт ими с ног до головы. Хочу узнать это, увидеть всего, везде... Замечаю недоумение Лории и спохватываюсь, сообразив, что так и не ответил на вопрос. - Мишель, меня зовут Мишель Биар. Вру первое, что приходит в голову. Выбирать и подбирать имена нет времени - просто глаза упираются в висящую неподалёку вывеску с именем часовщика. Не сразу понимаю, что не произношу, а быстро выпаливаю эту фразу вслух, краснея в итоге ещё сильнее. Сильнее просто некуда, но я умудряюсь. Вокруг гомонит толпа, мимо проходят люди. Солнце жарит рынок, раскаляя камни, в воздухе плывут тысячи запахов. Но для меня существует только один - связанный с человеком напротив. Мысленно пытаюсь надавать себе по морде, встряхнуть за шкирку, побить по щекам, заставляя опомниться, прочухаться; но не могу, не получается - растекаюсь в лужицу. - А вас? У вас тоже имя... должно... эээ... быть... Сам себе не верю, слыша этот робкий, заикающийся голос - так сказать, приложение к комплекту чуши, которую извергает рот. От понимания происходящего хочется убиться. Этот суровый парень взбесился от одного моего неудачного падения! Сомневаться не приходится: встретив такую жалкую тряпку и мямлю, он брезгливо разожмёт руку и, повернувшись, просто исчезнет в толпе. А я впервые в жизни ничего не могу с собой сделать. Совершенно ничего не могу. Голова плывёт и отказывается включаться. Сердце выстукивает, забиваясь пульсом до горла, лицо полыхает огнём. От волнения даже кончики пальцев подрагивают. Увидел бы это магистр - не поверил бы. Какой магистр - я сам себе не верю. Что со мной творится, как я могу быть таким? Проклятье. Проклятье. Соберись, Рем. - Алиссин Лория. Я не сразу понял, что мне отвечают. Лория сглотнул. В отличие от меня, он не медлил с ответом, и в то же время с ним, как и со мной, определённо что-то происходило. Понять бы что. Но голова моя временно сделалась недееспособной. Инквизитор представился, продолжая держать, не позволяя отцепиться, исчезнуть, затерявшись в человеческом море. Он назвал настоящее имя, или то, что считал возможным использовать в качестве имени. Одно это говорит о многом - как и то, что мы по-прежнему стоим вместе, медлим. Промедление странное, неестественное, чужая рука бросается в глаза: слишком агрессивный жест, собственнический, властный. - Что-то не так, Мишель? Идиотский вопрос. Тут всё не так. Лория спрашивает, а сам продолжает пожирать меня совершенно бешеными глазами. Он сам-то, интересно, понимает, как это выглядит, на что похоже? Не выдерживаю первым, смущаюсь окончательно, заметавшись, забегав взглядом по сторонам, выискивая путь удрать. Ноги себе отрублю, если они, две трусливые сволочи, посмеют сдвинуться с места; но это выше меня - почти инстинкт. Я не стеснителен, всё гораздо хуже. Эта мучительная застенчивость в детстве мне самому казалась непреодолимой, но потом, с возрастом, я умело спрятал её под бравадой. И вот... на тебе! - вылезла из-под маски, в присутствии Лории, и мой бойцовый петух моментально выдохся, прикусив язычок. Хочу побыть улиткой, недолго; спрячусь в панцирь, оставив снаружи лишь рожки, переварю всё это, уложу внутри себя, и вылезу, превратившись обратно в петуха; но сейчас я не в состоянии справиться. Хочется зажмуриться. От близости Лории меня совершенно уносит. Сердце выпрыгивает наружу, ноги подгибаются от одного понимания, что он настолько близко. Да у меня даже язык к нёбу присох. Воды. Воды... и десять поцелуев на сдачу. Поцелуи - первое средство для спасения присохших языков. Ощущаю исходящее от него тепло, запах. Меня размазывает чужим присутствием, дышать не могу, растворяюсь в стальных глазах, тону синим лепестком в чужом водовороте. - В-вы... в-в-вы д-держите м-меня, - отвечаю, с ужасом слыша хриплый писк из собственной груди. Слава проклятым богам, свидетельство моего бесславного позора останется только между мной и Алиссином. Вот только проблема в том, что Лория - последний человек на земле, перед которым я желал бы показаться жалким неудачником. Верю, что обладаю и неплохими сторонами, но все они куда-то разом деваются. Всё, что остаётся, я готов убить сам, своими руками, чтобы избавить инквизицию от необходимости тяготиться обществом идиота. Проклятье. Утекаю через собственные уши, следом за чужим голосом. Понимаю, что Лория может свернуть меня в коврик, взять под мышку и унести, а я окажусь не в состоянии сопротивляться. Может статься, помогать начну. Всё, пусть отпускает. Я готов уйти... почти... Делаю судорожный вдох и забываю, как выдохнуть обратно. - Не хочу тебя отпускать. - Выразительный шёпот Лории скользит по моей спине тысячами тёплых, волнительных мурашек, довершая то, что не успели сделать присутствие и обволакивающий сумеречный взгляд. - Можно, я тебя себе оставлю? Начинаю дрожать. Ощущаю себя бумажным змеем, привязанным к нитке сомнения. Ветер бросает в разные стороны, а я не могу выбрать, куда лететь. Вперёд или назад, вправо или влево. Борюсь с желанием врезаться в инквизитора и запутаться руками, повисая на ветвях чужого дерева, и внезапно понимаю: для того чтобы повиснуть в другом человеке, руки не нужны. Мы стоим посреди улицы в маленьком мирке двоих, не замечая толчков, ворчания людей, пёстрый водоворот, струящийся через нас. Оба понимаем: нам не разойтись. Мы приклеились друг к другу, как в сказке про золотого гуся. Кто из нас золотой гусь, остаётся невыясненным. - Неужели ты сейчас хочешь уйти, Мишель? Вопрос - формальность, предоставляющий мне право выбрать: быть или не быть. Смуглые пальцы, помедлив, неохотно разжимаются. Я машинально растираю плечо. Мы ведьмаче, любим свободу. Свободные, самостоятельные, независимые... Остро хочется сказать: "Верни руку на место! Разотпускался он, понимаешь. Это ты отпустил, а я тебя не отпускал!" Лория понимает, осторожно касается пальцем плеча - извиняясь и полувопросительно. Одновременно желает прочитать мысли... Что выберешь, Мишель? БЫТЬ. Начинаю непроизвольно улыбаться. Не понимаю, отчего мне так хорошо, но изнутри распирает. Словно гора огромная с плеч упала, придавила собой все сомнения, страхи. Разумные доводы она тоже придавила. Плевать. Придёт время, я подниму гору и аккуратно извлеку их обратно, расставлю по местам, но сейчас - сейчас не желаю прерывать наш контакт, восхитительно пьяное сумасшествие. Алиссин меня не узнал, не прогнал, не собирается никуда прогонять. Я не использовал магию, но он очарован, сам ничего не понимает. И я не понимаю. Однако читаю его эмоции, обрывки судорожных мыслей. От них меня бросает в кипяток плавящего возбуждения. Яростный жар внутри и грохот крови в ушах становятся совершенно непереносимыми. - Ты что дрожишь? Боишься? Очередной вопрос-формальность. В моих глазах можно читать как в открытой книге. Это не страх, абсолютно не страх. Лория это знает, видит, обмирает изнутри от волнения, но спрашивает - чтобы наверняка. Я знаю, что он задаст ещё много вопросов, педантично раскладывая всё по полочкам, чтобы уточнить и избежать неясностей между нами. Среди этих вопросов попадется немало идиотских и глупых. Они уравняют наши шансы. Лория будет краснеть и подбирать слова, мысленно пытаясь дать себе по морде, ругая за то, что пасует перед каким-то мальчишкой, взволновавшим до глубины души. Он не сможет определить, что его зацепило, перетряхнуло всего. Я знаю. Чувствую. Понимаю. Ловушка обоюдная. Инквизитор теряется в сетях ведьмаче, а ведьмаче намертво запутывается в нём. Я что-то отвечаю невпопад, почти не слушая чужой голос, затем киваю, соглашаясь "посидеть где-нибудь, пообщаться, познакомиться ближе". Лория определённо пытается меня склеить, или я его... Слишком быстро соглашаюсь склеиться. В голове стелется пьяный туман. На ногах не держусь - переставляю их механически. Алиссин ведёт беседу, пытается разговорить, задавая стандартные вопросы. Спохватывается и обнимает за плечи, заботливо выводя из толпы. Забирает корзину, естественным жестом забрасывая туда свою краюху - всё так и должно быть. Я готов практически на всё. Позволяю себе легкомысленно отправиться куда-то в компании совершенно незнакомого мужчины, гораздо старше меня. Это Лория так думает, с гордой снисходительностью предлагая мне свои двадцать шесть на разминку. Соглашаюсь ресницами, честно признавшись, что мне двадцать три. Алиссин хохочет, только что за живот не держится, считая меня забавным затейником. Не верит. По его мнению, я вру, желая казаться солиднее, а сам, наверное, и подбородок не брил ни разу. Вопрос - исполнилось ли мне семнадцать - для Лории очень насущный. Не сомневаюсь. Лицо инквизитора непроницаемо, в отличие от моего. Понять, о чём он думает, - абсолютно невозможно, но для ведьмаче это не является проблемой. Мне не надо использовать магию, мой дар читать людей - врождённый, а сейчас и читать не нужно. Физическое желание висит в воздухе плотным осязаемым коконом. Позволяю себя ненавязчиво лапать уже спустя пятнадцать минут знакомства. Спустя час позволяю не только лапать. Выбравшись из плотной рыночной толпы, мы разъединяемся не сразу. Лория не любит демонстраций при посторонних, стесняется. Но сейчас готов поступиться своими принципами: боится, что уберёт руки - и магия исчезнет. Я деликатно отстраняюсь, коснувшись его ладони кончиком пальца. Ловлю немой благодарный взгляд - за понимание. В молчании бредём по улицам, слегка соприкасаясь рукавами. Желание остаётся звенящим прозрачным шлейфом, мы словно находимся внутри него, трогаем руками, а между нами - полное единение и согласие. Слова не требуются. Оказалось, они нам не нужны. Всё решают не слова, а жесты, касания, взгляды. Лёгкое пересечение улыбками. Со стороны Лории - подбадривающая, с моей - откровенно понимающая, что не в картишки мы идём перекинуться и не чайку вместе погонять. Гонять мы будем сегодня совершенно не чаёк. Но если это наивное инквизиторское дитя верует, что это он меня сегодня завалит... А он думает именно об этом... Впро­чем, этот факт не име­ет зна­чения, бес­по­ко­ит дру­гое. Как я бу­ду с ним сра­жать­ся те­перь? В сер­дце вь­юн­ком рас­цве­та­ет неж­ность, пле­щет­ся оке­аном. Убий­ца об­на­жа­ет кли­нок толь­ко с на­мере­ни­ем убить, а я не хо­чу уби­вать, впер­вые - уби­вать... не спо­собен. Мой кли­нок безмолвствует, скры­вая собс­твен­ный страх. Наши губы совершенно естественно сближаются, знакомятся, обретают друг друга, пока мы идем по улице. Руки соединяются и не могут оторваться от обретённой опоры чужого тела. Сплетаемся пальцами, держимся крепко-крепко. Посторонние исчезают, теряют значение. Мы не задаём вопросов, не ждём ответов... Пустая болтовня - не для нас. Всё, что скрывается за ней, за словами, - вот это и есть по-настоящему наше, на двоих, и мы находим именно эту волну. Волну без слов. Втираемся друг в друга оголодавшими зверьками. Добраться до гостиницы становится проблемой. Желание достигает такого накала, что я готов затащить Лорию в переулок и засадить сходу, прежде чем он успеет вякнуть: "Мишель, что ты делаешь, помилосердствуй!" Не помилосердствую. С ведьмаче - какой спрос? Терпение напоминает горстку монеток, домиком выстроенных друг на друге: один щелчок - и они разлетелись. Алиссин находится в похожем лихорадочном состоянии. Чем ближе понимание, тем сильнее нетерпение, жажда, откровенный голод. Под конец нас просто колотит жаром, от острого вожделения трясутся рук. Ещё хватает сил дотерпеть до гостиничного номера, на подгибающихся ногах подняться на второй этаж, а дальше - дверь захлопывается, все тормоза отказывают, слетают, не остаётся ничего. Желание - словно потерявшая управление карета, летящая по ухабам, влекомая взбесившимися лошадьми с двух сторон. Я тяну в одну сторону, Лория - в другую. Пытаюсь вести, он пытается вести. Боремся за лидерство, стукаемся зубами, путаемся пальцами, вальсируя в танце судорожного обоюдного раздевания. Как-то добираемся до кровати, накидываемся ураганом. Терпения не хватает. Понимаю: всё будет потом - и нежность, и долгие ласки до исступления. Главное - пережить эту первую безумную волну, не сдохнуть сразу, выдержать. Я и предположить не мог, что у нас может быть так, что вообще с кем-то в мире может быть так. Остро. Пронзительно. Ярко. По-настоящему. Успеваю выхватить только зелёные занавески, прохладный сквозняк полумрака комнаты, деревянные стены. Падаем вместе на заправленную постель, сбрасывая покрывало, - будто погружаемся в другую вселенную. Втираюсь в Алиссина, а он - в меня. Целую всюду, куда дотягиваюсь, припадаю к шее, впиваюсь жадно, прикусываю, терзая языком. Устраиваем шуточную борьбу в процессе разоблачения. Он побеждает меня, я - его. Раздеваем друг друга наперегонки. Лория справляется первым. Последний рывок - шорты небрежно улетают через плечо. Нечестно. На мне одежды меньше и нет всех этих запутанных пряжек и крючков. Не успеваю додумать - Алиссин сгребает на себя, вжимается всем телом. Не могу выдохнуть, воздух выходит прерывистым стоном. Стонать начинаю раньше, чем дышать. Целуемся, кусаемся, гладим, изучая, скользим кожей, словно два обезумевших угря, переворачиваемся, заплетаемся руками, ногами. Лория напрасно пытается меня удержать, придержать, подстроить под себя - это бесполезно сейчас. Желание стать ближе доводит до исступления. Пьём друг друга губами от макушки до пяток, но жажду утолить невозможно. Вычерчиваем лезвиями языков, но этого мало. Нас обоих просто подбрасывает: каждое прикосновение - как разряд молнии - прошивает насквозь. Пытаюсь отвертеться от изучения своей задницы на предмет проникновения. Стоп. Мы так не договари... Успеваю сказать: "Что ты делаешь, Алиссин, помилосердствуй!" Помилосердствуй - вот, действительно, правда. Такой причудливой позы моё тело даже на самых жесточайших тренировках не знало. Лория - бесцеремонный, грубый подонок. Стремление к садизму у всех инквизиторов в крови. Разворачивает полубоком, подхватывая за ногу, заставляя прогнуться в пояснице. Засаживает так, что я только воздух успеваю выхрипеть... Прихожу в себя, продышавшись и отплевавшись от слёз, и сообщаю, что он - больной на голову ублюдок - сгорит в аду, если посмеет мне отказать потом... после... Алиссин молча перехватывает за шею, притягивая к себе, и бесцеремонно затыкает языком, начиная бешено двигаться; и мой язык совершенно не против заткнуться. Лория безжалостен, абсолютно беспощаден, словно в бою: превращает любовь в сражение, пытаясь пронзить душу до горла, подчинить своей власти. Это не боль и не наслаждение, это - единение одного человека в другом, непрекращающийся экстаз. Больно мне или хорошо, нравится или не нравится... Само понимание происходящего, понимание, что это он - его руки, его губы, запах. ... Ту часть, что немилосердно таранит задницу, я пока не в состоянии оценить по достоинству. Понимаю, что из всех неопытных любовников мне достался самый грубый и неумелый. Приходится изгибаться, подстраиваться, учить и учиться получать удовольствие от всего. ... Всё, что он может дать... всё, что я могу дать... мы вычерпаем до дна. Неистовство в крови, кипящее желанием пламя, сладкий сумасшедший дурман. Мы нуждаемся друг в друге, а мне страшно. Боюсь собственных чувств. Страшно понимать собственную любовь, понимать, насколько она может оказаться огромной. Лететь в бездну без опоры, в пропасть, заполненную нежностью. Задыхаюсь в ней, будто в вате. В ней, в Лории, в себе. Слов нет, но ладони заменяют слова: успокаивают, уговаривают, шепчут по коже беззвучно-ласково, утешают и забирают боль, плавят экстазом и дарят благодарность. Нам не нужны слова. Как хорошо, что они не нужны. - Алиссин.

***

Ночь сменяется рассветом, переходит в день. А мы, вопреки всему, нарушая все правила и запреты, по-прежнему вместе, не в силах расстаться, разлепиться не можем. Пытаюсь вспомнить, что мы делали. Понимаю: занимались сексом без остановки несколько часов подряд. Лория атаковал мой тыл раз пять, а свой так и не дал. Попытка настаивать наткнулась на стену угрюмого молчания и настороженности, вплоть до готовности встать и уйти. Вот сволочь. Всегда ненавидел подобных эгоистов и шантажистов. Чуть что не так - сразу пылят и валят с лодочки, вручая весло. Мол, или так, или греби дальше один. Никаких компромиссов не хотят признавать. Но ничего, с моей лодочки так просто не свалишь. Она проворная, способна плыть по любым течениям и волнам, обходя пороги, минуя подводные камни. У моей лодки много опыта. Выхлопов не осталось, все закончились, так что... Потом до меня доходит причина отказа; топлю его в нежности. Ничего с этим не могу поделать. Смотрю на Лорию... нет, не смотрю - любуюсь каждой чёрточкой. Он спит, утомлённый, раскинувшись свободно, просторно, совершенно доверчиво отдавая свою жизнь в мои руки. Не понимает, насколько безрассудно поступил, глупый мой инквизитор. Любимый мой инквизитор. Целую невесомо. Безумно хочется забраться на него, обнять, тормошить, но так жалко будить. Смотрю на него и понимаю, что не могу ни налюбоваться, ни насытиться. Со вздохом провожу рукой по мускулистому предплечью, накрывая одеялом до самого подбородка, пряча искушение от собственных глаз. Спи, радость моя, сердце моё, спи. Я посижу сегодня рядом с тобой, посторожу твои сны. Ведьмаче не требуется сон - хватает пары часов. Все свои часы готов тратить на тебя, да только мне не придётся их тратить. Эта встреча - первая и последняя. Проснувшись утром, Лория уйдёт. Растает бесследно светлым миражом, исчезнет...

***

Лория не уходит. Остаётся. Это понимание не сразу достигает моего сознания, а когда достигает... Должно быть, именно так выглядит счастье. Озадачиваюсь завтраком. Озадачиваюсь обедом. Кто-то должен об этом позаботиться. Моему прекрасному темноволосому инквизитору и в голову не приходит, что я ему не повар и не слуга. Он привык, что завтраки, обеды и ужины приходят в комнату сами, живут на столе. Булки, наверное, тоже растут на деревьях. Лория улыбается, смотрит на меня, тая иронию в глазах, пока я, весь такой деловой и сосредоточенный, занимаюсь едой. На улице прошёл дождь, и, бегая к молочнице за молоком, пока кто-то по-свински дрых, я успел попасть под ливень. Мокрые волосы липнут ко лбу, завиваясь белыми кольцами. По комнате гуляет сквозняк с запахом грозы, листьев и весны, наполненный нотами сладкого - запахом сдобных булочек с сыром из кондитерской напротив. Лория улыбается. Я поворачиваюсь объявить, что завтрак готов и, если его высочество соизволит поднять свою царственную задницу и откушать... Алиссин молча распахивает объятия, раскрываясь мне навстречу. Ничего не говорит. У меня все слова застревают в горле, падают к его ногам, ползут муравьями на подгибающихся коленках... Бросаю всё и запрыгиваю с разбега. Просто рыбкой, наперевес, точно зная, что он поймает, не уронит, удержит сейчас. Эти крепкие руки способны удержать мир. "Что им один белогривый ведьмаче?" Мне кажется, я топлю его в нежности, но понимаю: это он топит меня в нежности, заставляет захлёбываться его грубой неумелой лаской. Зацеловывает от макушки до пяток. Не умеет, но быстро учится - настолько быстро, что сердце побивает все рекорды тахикардии.

***

Мне казалось, что станет легче. Когда мы пройдём через близость, успокоимся, надышимся, насытимся. Но нет, не легче. Стало только сильнее, глубже. Я влюбляюсь в Лорию. Все эти минуты и часы превращаются в сладкий тягучий мёд, и я влюбляюсь в него. Влюбляюсь сильнее и сильнее, тону в нём. Человека не очень уместно сравнивать с болотной трясиной, но всё именно так и происходит. Когда Алиссин поднимается первым, собираясь уходить, я понимаю, абсолютно точно понимаю, что пропал. Увяз по самые уши. Меня засосала любовь. Я, ведьмаче, люблю инквизитора. Для меня это навсегда, на всю жизнь. Алиссин Лория - песня моего сердца. У меня только одно сердце, и оно принадлежит моему инквизитору. Второго, запасного, сердца у меня нет, поэтому и других не будет. Мне хочется верить, что чувство взаимно, мне кажется, что оно не в одну сторону, - может, и Лория утонул во мне не меньше... Глупая птаха надежда. Инквизитор медлит, не в силах разжать руки, уйти и закрыть дверь. Оставить в этой комнате всё, произошедшее между нами ночью. Тайную безголосую исповедь влюблённых, язык, на котором общались наши тела, безошибочно, инстинктивно переводя безмолвные знаки. Мы подходим друг другу, очень подходим, иначе и быть не могло. Своего любовника можно вычислить по слаженности действий, по умению подстраиваться, ловить волну... У нас с Лорией всё это было задолго до этой встречи. "Будет ли вновь?" Я сижу на кровати, наблюдая за ним, любуясь чужими точными движениями. В отличие от Лории, мне не надо никуда торопиться, одеваться, уходить. Да я и не хочу. Понежусь в простынях после его ухода, запомню всё. Хочу подышать ещё немного его запахом, понырять в собственных чувствах. Потом придётся встать, убрать следы пребывания, улики. Можно позволить себе расслабиться, но никогда - проявлять беспечность, неосторожность. Жизнь научила, что любая ошибка может дорого обойтись. Какой ценой мне обойдётся ошибка-Алиссин? Бессмысленно об этом думать. От себя не сбежишь. Я не бегаю. Алиссин наклоняется взять куртку с кресла, смотрит на меня пристально, я смотрю на него. Куртка остаётся лежать. В два шага Лория возвращается обратно. Не успеваю сообразить. Что с ним? Инквизитор сгребает меня, прижимает к себе, утыкая лбом в плечо, зарывается пальцами в затылок, припадает губами к макушке. - Алисси... Знаю, что мой голос невнятен. Бубню ему почти в грудь - может, он меня и не услышит, и это даже к лучшему, но я должен сказать: - Можешь не верить. Я тебя люблю. Не знаю, зачем делаю это признание. Словно прыгаю с обрыва в стремнину. Может, потому что не увижу больше. Он не придёт. Я не приду. Мы оба не придём. Эта ночь будет просто сном, останется драгоценным кусочком памяти; это лучше, чем понять, что она оказалась ошибкой, что всё случившееся было ошибкой. - Люблю, - тихо повторяю я со вздохом, рисуя пальцем завитушку на чужой груди, и прижимаюсь щекой - послушать, как стучит сердце. Я не жду ответа, но слышу его. Странное и пугающее, гулкое эхо, заставляющее меня оцепенеть и разом вымерзнуть изнутри. - Я тоже люблю тебя... Рем. Нас неплохо тренировали все эти годы в храме. Меня неплохо тренировали, учили контролировать реакции, не выдавать себя дрожью или случайным промахом... - Кто такой Рем? Интересуюсь с идеальной смесью любопытства, напряжения и лёгкой ревности. Голос совершенно безмятежный, тело расслабленное, позволяю себе обиженно засопеть, завозиться. Мышцы Лории расслабляются, и он порывисто прижимается ко мне. Заваливает на одеяло, начиная целовать, и торопливо раздевается снова, совершенно забыв, что собирался уходить. Оказывается, идеально вымуштрованные орденцы способны забить на дисциплину. - Пусть так, - шепчет Алиссин, даря скользящее признание от виска до шеи. - Так будет лучше. Верно? Десятки поцелуев-бабочек.