Противостояние. Книга 1

Я исчез на полтора месяца. Повёл себя очень глупо в бою. Уверенный в собственной непобедимости, схлестнулся с пятью магами одновременно, за что и был жестоко наказан. Бой я выиграл, но какой ценой? Меня так измордовали, что, окажись я обычным человеком, отдал бы душу на месте; а при условии, что сумел бы выжить, десятки шрамов – больших и не очень – до самой смерти остались бы мне напоминанием о безрассудной и самонадеянности. Мне раскроили лицо, едва не выбив глаз. Раздробили ключицу. Почти месяц ушел на то, чтобы излечиться с помощью собственных сил и милосердной магии магистра, пославшего в преисподнюю лекарей и самолично менявшего мне повязки и поправлявшего заклинания. Лёжа на узкой койке в своей комнатушке (четыре стены, потолок и выходящее на улицу окно – вот и все развлечения), я смотрел на синее небо и лучик солнца, крадущийся по стене; думал о том, что, может быть, всё происходящее - правильно. По-своему закономерно, по-своему справедливо. Станет ли Лория ждать меня столь долго - не зная причин, сходя с ума от беспокойства, или посчитает это ответом Мишеля? Предполагая такой исход, я однажды сказал Лории, что пойму, если он не придёт. Некоторые вещи лучше оставлять как есть – без оправданий и объяснений. Услышать правду бывает мерзко. Наверное, для себя я хочу того же. Лория кивнул, а потом спросил: – Уверен? Я ответил: – Нет. Предпочту правду, какой бы горькой она для меня ни оказалась. – Любой человек выберет правду, это естественно, – отозвался Лория, медля на пороге. Он собирался уходить, когда я завёл этот разговор, решив приберечь до последнего. Некоторые вещи лучше постигать в одиночестве. – Любопытство - не порок. – Я легкомысленно хмыкнул. – Любознательность – не порок, а любопытство – глупость. – Мой рыцарь не остался в долгу, поймав запущенную в него подушку. – К чему этот разговор, Мишель? Я надоел тебе? Лория вёл себя шутливо, но в тёмных глазах читалось скрытое напряжение. Я покачал головой; солгал естественно и легко, словно воды попил: – Нет. Просто боюсь, что ты от меня устанешь. Мне кажется, лучше, когда так. Без объяснений. – Секс – не повод для знакомства? – На секунду Лория как будто утратил невозмутимость, и ирония стала болезненной - но лишь на секунду. – Глупости придумываешь. Инквизитор фыркнул, вернув подушку, и следом вернулся сам, поведав между поцелуями, что я - бессовестный манипулятор. Верчу им, как заблагорассудится, но при этом у меня хватает наглости прикидываться бедненьким котёночком и давить на жалость. Я, честно, выпал от этого заявления, особенно после утверждения о том, что Алиссина подобным не проймёшь. Давление мой рыцарь предпочитает совсем на другие места, и, наверное, ему стоит мне это убедительно доказать, раз уж я настолько в нём сомневаюсь, что изобретаю предлоги для расставания на ровном месте, без причин. – Ты боишься, Мишель? Лория мог расплавить меня глазами, не прикоснувшись. Всё внутри трепетало, замирало и переворачивалось с ног на голову. Я сам тянулся к нему безотчётно. Вот и сейчас: – стоило Алиссину оказаться рядом, и я втёрся в него, увлекая на себя, заставляя оказаться снизу; перекатился, оседлав бёдра, ощущая свою короткую маленькую власть, и поёрзал, дразня. Он прикрыл глаза, бросив один жаркий взгляд из-под ресниц, слегка приоткрыв губы, проводя ладонью по рёбрам; и меня кинуло в омут расплавленной лавы желания. Не хотелось сдаваться – хотелось позволить себе держать это чувство пальцами. Воздух между нами пел, невидимая музыка звучала, рождаясь сама по себе. Всё заходит слишком далеко. Становится серьёзным... Я коснулся пальцами губ Лории, обводя по контуру, скользя ниже. Позволяя своим ладоням бездумно рисовать рельеф чужого тела, забираться под одежду, выпростав рубаху из пояса, наслаждаться каждым прикосновением к мускулистой груди и прессу. Он собирался уходить, но я опять умудрился остановить его. Действительно, манипулятор. Но я же не виноват, что он так охотно манипулируется. Алиссин тихо зарычал. Несколько прикосновений - и стояк у него просто каменный... – А ты разве нет? Я подключил губы, покрывая живот поцелуями, потянул завязки штанов, освобождая рвущуюся наружу плоть, решив помочь по-быстрому. – Нет... Лория не мог говорить – кусал губы, тихо постанывая, - но сумел выдержать, не сдаваясь пелене наслаждения. – Я с самого начала... Он перехватил инициативу, перекатываясь, распиная меня под собой. – ... был с тобой... серьёзен. Рваный ритм движений, стучащий пульс в ушах. Сладко терзающие губы, ведущие свой собственный диалог в танце языков. Сквозняк, летящий шёлком зелёных занавесей. – Не будем загадывать, котёнок, – заявил Алиссин перед уходом. – Не в этом направлении. – Время покажет, – отозвался я. И заработал глубокий, благодарный поцелуй. Умение понимать его с полуслова инквизитор во мне определённо ценил. Окажись мы по одну сторону баррикад, могли бы стать идеальными партнерами и напарниками. Всё рухнуло в один миг. Я бросил Лорию. Вышел из наших отношений первым. Мысль о разлуке невыносима, но неизбежна и неумолима, как время, сжигающее наши дни. Я продолжу любить, а он... Бесполезные мысли. Думать об этом – болеть, травиться собственной желчью... Я болел и травился. Бессилием, беспомощностью, невозможностью объясниться и объяснить. Закрывал глаза и открывал снова, пытаясь выбросить мысли из головы; учился жить днями безразличного бездумья, а по ночам... он снился мне. И я звал его, пытаясь оправдаться, просил понять. Один раз мне приснилось, что Лория стоит напротив, а между нами всё кончено... Тусклая, страшная пустота. Я произношу слова, и они падают в чужую пропасть, но не достигают дна. Алиссин не безжалостен, просто там – в моём сне – он меня не любит. Какая-то часть меня продолжает мучительно сомневаться в этом и видит сны – сны, в которых Алиссин Лория уходит от меня, расписавшись сухим раздражённым безразличием. – Пусть так... пусть так, – шепчу я и понимаю, что захлёбываюсь словами, слезами. Слёзы похожи на крупный горох: катятся по щекам, срываясь вниз, впитываются в одежду. – Пусть так... но пожалуйста... раз всё так... если всё... Я не знаю, что ему сказать. Что предложить, что отдать. Или что взять на память, когда ему всё это неважно. Всё связанное со мной – больше не важно... А внутри начинает расползаться смертельная, всеуничтожающая пустота... Во сне я стою на крыше храма. Внизу - многоликий город, а я понимаю: жить больше незачем. Нет смысла, нет цели, нет ничего. Лория ушёл и вырвал меня из жизни смятой страничкой серой книги, которая больше не имеет значения... Она никому не нужна. Выдержать чужое безразличие... Слёзы, градом льющиеся из глаз... Собственные сбивчиво говорящие губы, горячая мольба без слов. – Алисси, пожалуйста... Пожалуйста, Алиссин... Я не умею говорить. Мучительно, страшно не умею. В нужный момент не в состоянии самого себя выдрать из себя настоящего. Найти именно те, самые нужные, слова, чтобы донести то, что на душе. Я молчу. Это страшно, самоубийственно, но я молчу, продолжаю молчать, не в силах исторгнуть из себя ни единого звука; а в глазах кровью умываются небеса. – Алиссин, ты же умный, придумай что-нибудь!!! Я не говорю ни одного из этих слов. Всё, что могло спасти меня во мне... Всё, что могло спасти его... Всё, что могло спасти нас... Я не сказал ни единого слова... – Пусть так... пусть будет так... – единственное, что срывается с губ. Но тогда... мне нечего ему предложить – ни взять, ни отдать, ни остаться. Лория разворачивается и уходит в пустоту. – Ты лгал мне, Рем! Ведьмаче! – Единственное слово – приговор... Я проснулся, выкрикивая имя Лории, звал, протягивая руки. Потом долго лежал, просто лежал, понимая странную вещь: впервые в жизни я подумал о том, что понимаю людей, убивающих себя. Раньше я их осуждал, думал, что так нельзя... Но вот впервые понял: можно. Пустота оказалась невыносимой. Во сне, в своём сне, я бросился вниз. Не потому что хотел умереть – потому что не мог жить... Хотел, но не мог. Без него жить во сне мне стало незачем. Я смотрел в проём окна и считал золотистые пылинки, кружащиеся в воздухе... Моя боль не имела смысла. Просто... жила сама по себе. Я старался не думать о Лории, не ковырять рану. Приходил магистр – приносил еду, питьё, делал перевязки, рассказывал о новостях. Наргис уехал, отосланный с поручениями, а кроме него развлекать меня было некому. Да и не требовалось, по определению. Оставался Гавейн – вечный, незыблемый, похожий на несокрушимый старый дуб, что скрывает свою огромную мощь под неказистой корой. Визиты магистра не были чем-то из ряда вон выходящим. Старик частенько ухаживал за нами лично, отсылая прочь слуг и лекарей. Находил время для каждого, знал по именам, разговаривал. Обычно лечением несерьёзных ран занимались младшие знахари храма, но магистр никогда не гнушался помочь, а со мной у него были особые отношения; слабость и привязанность трудно объяснить. Возможно, я напоминал ему о жене, о тех днях, когда был ребёнком, бодро рассекая по двору храма, а она присматривала за мной. Кто знает? Раньше он не показывал доверительного отношения, да и сейчас ничем его не выдавал, но я рад был приходам Гавейна. Присутствие магистра привносило успокоение в потревоженный рой мыслей, придавало ясность рассудку. Последний оставшийся в живых ведьмаче из клана Сильвермэйн. Люди забыли об этой легенде, а со временем её начал забывать и я сам, хотя по-настоящему мне не позволяли забыть. Я немало сил приложил, чтобы расплатиться с кланом и отдельно - с магистром Гавейном, но знал: этот долг никогда не будет погашен. Магистр не говорил со мной об этом, не позволял себе даже словом обмолвиться, но иногда я ловил выражение его глаз… с горечью понимая, что здоровье Эвей подорвала вовсе не простуда, не северные ветры храма. Пытаясь меня излечить, она использовала резерв, и это надломило её, а северный ветер - просто не пожалел, вызвав болезнь, червяком подточившую ослабшее здоровье. Ни целебные травы, ни заклинания Гавейна не смогли ей помочь. Старость неумолима. Пришёл и её срок. Служба в храме раньше не представлялась тягостной. Иной судьбы для себя я не мыслил, а случись освободиться - идти было бы некуда. Я умел убивать, многое знал, но почти все мои знания и навыки были посвящены искусству приносить смерть. Раньше я мерил будущее желанием отомстить и никогда не задумывался над тем, что будет после, - когда получится осуществить задуманное. Скорее всего, так и останусь здесь – в единственном месте, где мои способности по-настоящему востребованы. Я числился одним из лучших бойцов, выдерживая по двадцать схваток без отдыха. Раньше одноглазый демон Гин непременно постарался бы это оспорить, но, кажется, и он постарел, утратил былую ожесточённость и браваду – теперь Гин любил посидеть на солнышке, о чём-то шушукаясь с Белой госпожой. До самого последнего момента она отказывалась верить в смерть Канто, а когда осознала - что-то словно надломилось и в ней. Белая госпожа всегда казалась молчаливой тенью, но раньше - особенно в присутствии Айгуры - позволяла себе сыпать насмешками и шпильками… Теперь эта забава потеряла смысл, и она - утратила к ней вкус. Я никогда прежде не знал любви, не ведал власти этой беспощадной испепеляющей силы, но впервые, глядя на Белую госпожу, познал преданность. Она единственная никогда не забывала навещать его могилу. Приходила в дом мёртвых, долгими минутами смотрела на урну с его прахом… А потом урна пропала. Поговаривали, её украла Белая госпожа, без позволения поставив в своей комнате. Он не мог принадлежать ей живым, и она забрала его мёртвым. Магистр Гавейн никак на это не отреагировал. Он редко позволял себе эмоции, а если случались жалобы, прикидывался глухим… Плохо знающие его люди могли бы счесть Гавейна выжившим из ума стариком, но в храме никто не обманывался внешней безобидностью. Раньше мы с Наргисом частенько позволяли себе позубоскалить насчёт Белой госпожи. Никто не любил её. Она великолепно справлялась со своей работой, но мы считали её сумасшедшей. Впрочем, то же можно было отнести о любом из нас. Но с недавних пор поведение Белой госпожи перестало казаться мне смешным. Чужая боль познаётся в сравнении со своей собственной, особенно если живёт глубоко в сердце, запрятанная от всех, сокрытая печатью молчания. Ты никогда не сможешь о ней рассказать, потому что среди живущих с тобой под одной крышей никогда не найдётся понимания. Здесь, в храме, время текло медленно, казалось незримой лентой, но прежде эта лента не казалась мне настолько удушающей. До этой поры я всегда находил чем заняться. Подрастало новое поколение, нужно было его обучать. Я делился своим мастерством с шестилетними пацанами, понимая, что смогу дать им навыки, но никогда - знания и опыт, которых мне самому не хватало. Я взрослел, глядя на подростков. Видел, как они уходят и не возвращаются. Хотя стоило отдать должное Наргису: с его приходом смертей стало меньше. Новый глава "ночных" делал всё, что мог, отдавался делу целиком и не раз распекал меня за нерадивость, объясняя, что за ошибки платить придётся не мне, а моим ученикам, потому что я оказался слишком мягким, проявил сомнительную жалость и сострадание, непозволительные при нашей профессии. Спустя время я смотрел, как дети рубят головы щенкам, и молчал, соглашаясь с тем, что это - единственный выход. Пройти через это предстояло сейчас, пройти и не сломаться. Те, кто не сломается, станут лучшими, сдавшиеся, проявившие слабость – обрекут себя на смерть, присоединятся к тем, кто однажды ушёл и не вернулся, так и не дожив до своих семнадцати. Всё текло, всё менялось, один магистр оставался чем-то постоянным. И постепенно для него чем-то постоянным стал я. "Лунные призраки" избегают отношений, бойцам запрещено обзаводиться семьями. Разумеется, присутствуют и семьи, и исключения, но последние, как правило, касаются избранных членов клана – чистокровных, таких, как магистр Гавейн. Мы с ним были вместе настолько давно, что, наверное, во многом стали похожи на отца и сына. Я не позволял себе заблуждаться на этот счёт, и он не позволял мне заблуждаться, но забота главы храма, его покровительство и расположение ощущались мною как тонкая протянувшаяся между нами нить. Собственно, только благодаря помощи магистра и его уходу, на поправку я шёл семимильными шагами. Шрам с лица сошёл через пять недель. Остались светлые полоски, но магистр обещал помочь и с этим, а я знал: поможет. Слов на ветер он не бросал. Когда я выйду из храма, ни следа не останется. Первые дни я молчал, уберегая рану, а он говорил. Потом я начал отвечать, через три дня вставал и потихоньку передвигался, позволяя себе посильные нагрузки. Любому обычному человеку эти лёгкие нагрузки показались бы запредельными, но не в случае ведьмаче. Телу нельзя давать поблажек, раны заживают в тренировках. Боец тем и славен, что постоянно оттачивает мастерство и навыки, совершенствуясь день за днём, пока не осознает предела. Я своего предела ещё не достиг – Гавейн тоже это понимал, подкидывая мне нужные трактаты и веля поупражняться на досуге. В этот раз он не предлагал трактатов, и вообще ничего не предлагал. Закончив менять повязки, Гавейн вздохнул печально, а потом сказал, что способен залечить любые раны, однако раны сердца ему неподвластны: мне придётся лечить их самостоятельно. Это то, перед чем он бессилен. Он очень многое ведал, наш магистр. Зрел в глубину. Спустя пару месяцев я окончательно оправился, но магистр набавил ещё несколько недель для полного восстановления, заметив мимоходом, что иногда время – лучший лекарь… Только в моём случае оно представлялось гробовщиком.