Противостояние. Книга 1

Иллария. С заданием в Риберне я справился идеально. Мастер Канто имел законный повод для гордости. Впрочем, подозреваю, он и раньше не обманывался, именно поэтому отпустил одного, прекрасно зная, что я справлюсь. Это не помешало ему в качестве напутствия ласково пообещать, что, если я его опозорю, он мне глаза на задницу натянет, вспорет брюхо, насыплет туда муравьёв, а кишки скормит псам. В свете добрых пожеланий от заботливого учителя, мотивация на успех у меня присутствовала сильнейшая. Канто мог сделать всё, о чём говорил. Живучесть и регенерация ведьмаче ставили нас выше обычных людей, но и отдуваться за это приходилось в полной мере. Я выверил события, как песочные часы, знающие собственное количество песчинок в одной минуте. Рассчитал время, место, связался с координатором и переслал бумаги точно в срок. Не учёл только одного. Случайности. Канто с детства вбивал мне это в голову, как молитву проклятым богам, объясняя, что всегда должен быть запасной план. Он у меня был, просто не помог. Я попал на зачистку. Инквизиторские ищейки чуют ведьмаче за версту. Одна из них, идя по следу, навестила деревеньку в Риберне - выразить соболезнование родне лорда Савойского в связи с безвременной кончиной последнего. Инквизитор оказался старой закалки. Из тех, что сражался на первой волне и выжил в устроенной "Призраками" мясорубке. "Лунные призраки" умыли Илларию в крови, но и наш клан поредел наполовину; и это - несмотря на то, что в те дни у призраков было немало сторонников и союзников, решивших начать и поддержать поход против короля. Много жизней унесла первая война, много принесла безвозвратных потерь. Сложили головы сыновья нашего магистра Гавейна, и о том, сколько слёз выплакала госпожа Эвей по этому поводу, история умалчивает. Как и не раскрывает, какое мужество требовалось женщине-ведьмаче, чтобы взять на воспитание ребёнка, косвенно ставшего причиной гибели её детей. Исчез бесследно легендарный мечник Тиер Тан Золотая птица - потеря, невосполнимая для ордена. Ходили слухи, что он был учеником мастера Канто, сумевшим превзойти учителя, но мастер Канто на мой вопрос: "Правда ли это?" - не ответил ни да ни нет, лишь шутливо выразил надежду, что "ему не придётся долго ждать того дня, когда я решу повторить подвиг и смогу его побить. Зря он на меня, что ли, столько сил своих тратит?" Война "первой волны" прогремела больше тринадцати лет назад. За это время многое забылось и поросло быльём, но старики живут в ином времени, для них десять лет - как один миг. Инквизитору было лет шестьдесят на вид, а сколько на самом деле, я определить не мог. Как и понять, что передо мной настоящий маг-дознаватель. Мне не хватило опыта. Он, скрыв ауру, изобразил безобидного дедушку, доживающего свои дни и любящего погреться на солнышке. Добродушное бормотанье и ностальгия по былым денькам полностью усыпили мою бдительность. Меня часто принимали за уроженца северной Дарнии, на эту мысль наводила и длина волос, но любой, видевший представителей "серебряных" в прошлом, ошибиться не мог. Инквизитор и не ошибся. Нахваливая мои васильковые глаза и льняные волосы, он рассказывал, как в молодости плавал матросом на кораблях. Охотился на жирную нерпу и глупую сытуху. Я счёл его старым, впавшим в маразм дураком, и порадовался, когда, принимая меня за внучка, добрый дедуля предложил поужинать за его счёт и угостил конфетами. Дети любят сладкое, я мог быть сколь угодно отмороженным, но обожал леденцы и конфеты, ведь возможность побаловаться ими не часто. Старик показался мне волшебным сказочником, я никогда не видел таких людей, а он показывал фокусы со стёклышками и шариками, которым научился в долгих странствиях. Развесив уши, я слушал про чужедальние страны, где на деревьях растут во-от такие пряники, в реках течёт молоко, а стены домов сделаны из мятных пастилок. Он стреножил меня обманом и магией, подсыпав в питьё сонное зелье. Я и не понял, что на меня навели чары, пока не стало слишком поздно. Напрямую старик побоялся схлестнуться: силы давно не те, а вот опыта - не занимать. Я очнулся в клетке, скованный по рукам и ногам, с кляпом во рту и мешком на голове, понимая, что случилось самое страшное. То, чем обычно пугали детишек ведьмаче: меня везут в Илларию, а я попался - позорно и стыдно, словно тупая сытуха на прикорм.

***

Самое поразительное - мне до сих пор это кажется странным и немного обидным: убийство Савойского не связали со мной. Очевидно, не сочли достаточно умным для подобного преступления. Исчезновение бумаг так и осталось тайной за семью печатями. О дальнейшем не хочется вспоминать и рассказывать. Ад на земле существует, существует во славу божию. От меня требовали выдать своих и указать месторасположение клана. Инквизиторы не торопились пытать и калечить. Своё дело они знали, а чудесная способность ведьмаче восстанавливаться делала агонию особо долгой. Наверное, я им запомнился. Люди кричат от боли, а я развлекал палачей песенками и анекдотами. Уроки мастера Канто не прошли даром, так что развлекал я их долго. Мне даже зубы ради этого оставили. Пари заключали, на сколько куража хватит. У меня хватило сил дерзить и смеяться до последнего. Мой истекающий кровью ощипанный петух не мог говорить, но когда выносили его из камеры, находил силы оставить за собой последний жест. Я не мог видеть лиц палачей, однако со временем научился их различать - по голосам, фигурам, походке. Среди безликих масок особенно выделялся один выродок. Инквизиция пытала безлично, но садист вкладывал в дело душу... Мы часто оставались с ним наедине и... словно вели между собой негласное противостояние. Он поклялся сломать меня любой ценой, а я поклялся мысленно, что, скорее, сдохну и откушу себе язык, чем дам этому скоту изведать власть боли надо мной. Если сломаюсь, свидетельством моего позора станут проклятые боги, но не эта тварь. А если выживу... спустя вечность я думал "если", потому что не находил в себе сил верить в "когда", - убью его. Медленно и мучительно верну ему всё, через что он заставил меня пройти. Это меня и спасло - чёрная ненависть, за которую я цеплялся в ускользающем мареве сознания, представляя себе сладкие картины чужой агонии. Говорят, между палачом и жертвой образуется связь. Это не связь, это - тупая зависимость слабого от более сильного, желание избежать боли, страх. Психологическая ломка, когда ожидание сводит с ума и ты начинаешь жаждать, чтобы это скорее произошло, а потом, в какой–то момент, принимаешься винить себя и оправдывать происходящее. Жертва влюбляется в своего палача. Так говорят. Мне всегда хотелось понять: кто говорит? Тот, кто через это прошёл? Я не испытывал ничего подобного. Только ослепляющую, муторную, душную ненависть к своему мучителю, ярость, что позволяла держаться и оставаться живым, цепляться за собственное ускользающее сознание. Потом исчезла и она, не осталось ничего, кроме серого, пустого безразличия. Мне стало всё равно, что случится дальше, что произойдёт, жив я или мёртв, осталась только боль. Бесконечная боль, камера, палач напротив. Весь мой мир сузился до размеров этой тошнотворно воняющей душной камеры и происходящего в ней, а всё остальное исчезло и перестало иметь значение. Ни один ведьмаче не выдаст своих палачам. Он не сможет. Это не мужество - гипно-установка, запрограммированная магией на подкорке. Когда я дошёл до последней грани, моя личность стала разрушаться. Даже если бы я пожелал рассказать и выдать информацию, я бы не смог. Люди ломаются не от боли - от безнадёжности, от потери значимости прежних ценностей. Только перед лицом животных инстинктов начинаешь понимать, что все эти надуманные идеалы, всё вокруг, ничего не стоит. Ты умрёшь, и весь твой мир разрушится, словно карточный домик; и это страшно, по-настоящему страшно. Когда происходит ломка сознания, меняется мировоззрение, истираются какие–то истины перед лицом глубинного инстинкта: выжить. Меня спасала надежда. Я до последнего не сдавался, придумывал способы, верил, что смогу выбраться. Потом надежды не осталось. Осталось только сдохнуть. Но сдохнуть хотелось достойно. Должна же у жертвы быть хоть какая–то привилегия, чем утешаться в посмертии. Боец желает чести умереть с клинком в руках, воин – не сломавшись морально. Но даже этого мне не дали. Чудовище в маске палача, которое я не могу назвать человеком, отобрало у меня абсолютно всё: стыд, честь, гордость, человеческое достоинство. Единственное, что у меня осталось - жизнь, но в последнюю ночь душа практически не держалась в теле, и у меня хватило сил смеяться ублюдку в лицо исключительно из принципа. Я не мог его достать, мог только злить, и делал это в совершенстве, понимая, что сам себе копаю яму, но... что мне было терять? За хорошее поведение он не стал бы пытать меня меньше, а за плохое - у меня был шанс попасть к проклятым богам пораньше. Когда человеку нечего терять, он ничего не боится. Утратив рассудок от бешенства, психопат насиловал меня, висящего на дыбе. Зачем? Зачем он это делал? Искалеченный, окровавленный, воняющий дерьмом и палёным мясом кусок плоти мог вызвать только тошноту, но, видимо, существуют на свете извращенцы. От красоты во мне остался клок спутанных окровавленных волос. Серебро шевелюры срезали, отправив на парики, задолго до того как я преступил порог камеры. Неужели он считал, что подобное насилие способно меня унизить? После того как через меня прошла добрая половина стражи? До пыток со мной пытались договориться по-хорошему. Никому не хочется калечить такое красивое личико, ни у кого нет сомнений, что меня втянули в чужие грязные игры, и, конечно, стоит мне помочь следствию, меня немедленно освободят, позаботятся, и буду я как сыр в масле кататься. Наверное, на том самом дереве, где пряники растут. Уставший седой дознаватель в летах не жалел на меня времени, задавая одни и те же вопросы по кругу, пытаясь уговорить, переубедить. Меня водили смотреть на пытки, показывая, что меня ждёт в случае несговорчивости, объясняли, что я ещё ребёнок. Зачем мне портить себе жизнь? Потом я перекочевал в категорию тварей и выродков, потом меры начали становиться жёстче, одна за другой. Меня морили голодом, избивали, лишали сна, сводили с ума звуками, но всё это было мелочью для тренированного убийцы. Неделю я удовлетворял похоть желающих, скованный по рукам и ногам. Затем начались побои и пытки. Когда они не помогли, меня повесили на дыбу, напоследок ещё раз пустив по кругу. А этот, видимо, опоздал к раздаче, и теперь пытался наверстать? Мне стало смешно. Просто невероятно смешно от этого предположения. Абсурд происходящего свербящим звоном отдавался в пустой голове. Барабан, заполненный алым маревом боли, сквозь которое я с трудом различал действительность. - Что, инквизитор, девки не дают, на ведьмаче перешёл? Наверное, рожа кривая? Ты сними маску, заценю. Говорят, если ведьмаче в рыло плюнет, красоты добавится, а некоторым - ума, но тебе не грозит. Я словно со стороны видел происходящее. Собственное превращённое в опухший кровоподтёк лицо, искаженное гримасой дебильного смеха. На фоне этой искалеченной кровавой маски выделялись яркие, лихорадочно блестящие нечеловеческие глаза - тёмно-фиолетовые, с остановившимися зрачками. Словно в глазницы щедро залили густой, тягучей краски, и она переливалась внутри маслянистой плотной массой, полной окровавленных комочков лопнувших сосудов. Я смеялся, а по щекам моим текла кровь. Монстр плакал кровавыми слезами. Я бы сам в такое не поверил. Жаль, нет летописца, чтобы расписать эту картину для потомков, а то у инквизиции байки недостоверные. А тут - такое живое свидетельство. Я умирал. Понимал это достаточно чётко. Жизнь уходила с каждым чужим толчком, и всё, что мне осталось, - продолжить смеяться. Канто был прав, боль можно победить. Я не чувствовал боли, не побеждал её, но она притупилась и почти исчезла, словно всё происходило не с моим телом - с чужим, непослушным и тяжёлым куском плоти, висящим на вывернутых руках. - Что, так и будешь драть молчком? Поцеловал бы хоть, что ли, а то засну от скуки. Любовник ты хреновый. Ты бы на брёвнах потренировался, а потом к людям лез. Думаешь, на дыбу подвесил - голосить заставишь? Пиписька не доросла. Я прицельно сплюнул, и попал. Собственное тело казалось мне не принадлежащим, действующим по какой–то своей заданной программе, и я не мог это остановить. Просто события превратились в тягучий кисель замедленного времени. Мой палач, яростно избивающий груду человеческого мяса раскаленной кочергой, глухие удары. Он желал заткнуть меня, заставить смолкнуть издевательский смех, заменить его криками боли. Как в дурном сне. Я продолжал хохотать, предлагая бить сильнее, передохнуть и снова бить, а то устал, наверное, кочергой махать. Он казался маленькой беспомощной марионеткой, куклой на ниточках невидимого кукловода. Раз за разом поднималась и опускалась рука, что–то лопалось внутри, тихо трещало... бесконечный, тупой звук. Я провоцировал смехом, а потом смех надорвался, превратившись в безумный, надсадный вой, раздирающий лёгкие. Подонок, окончательно слетев с катушек, принялся пропихивать кочергу в моё тело, обещая, что это меня удовлетворит. Не помню дальнейшего. Не помню боли. Не помню ничего. Накрыло чернотой. Тело и сознание сжал огромный ватный кулак и затряс, выгибая во все стороны. Я ощущал себя внутри этого душного, плотного кокона, заставляющего тело корчиться и биться в судорогах, а внутри что-то рвалось, последние ниточки.

***

Я висел над огромной крепостью Илларии, видел разгуливающих по периметру площадки стражей, переговаривающихся между собой. Уперев алебарды в плечо, они дышали на руки, пытаясь согреться, и бранили мерзкую погодку. Отсюда, с высоты небес, крики заключённых были не слышны. Стены у камер толстые, покрытые мхом, стражи и не знали о том, что творится в подземельях. Не спускались на тот уровень. Их задача - охранять. А что они охраняли - дело десятое. Это то, что я знал мгновенно, прочитал в один миг, но меня это больше не интересовало. А что меня интересовало? Я забыл и потерялся, не совсем понимая происходящее. Кто я? Что я? Над головой висели низкие тяжёлые тучи, набрякшие серой неприветливой влагой, а ветер рвал седые космы облаков, выжимая из них мелкий, моросистый дождь. Стражник выругался, натягивая шлем совершенно оледеневшими руками, и тоскливо сплюнул вниз через зубчатую стену. Плевок улетел, разбившись ветром о валуны, за которыми накатывающими волнами кипело ртутное море. Я видел блеклую серо–зелёную степь, полную колючей травы. Посередине тянулась выложенная булыжником дорога, по ней ползли неповоротливые телеги, гружённые бочками и припасами. Здесь, у морского побережья, природа воспринималась скудной и унылой, но местные переговаривались, что в проклятых местах никакая живность не растёт и селиться не хочет. Дело, конечно, было в почве: сплошной камень и суглинок, откуда здесь чему взяться? Я кружил над замком, превратившись в чайку, присоединившись к бесчисленному множеству других птиц, нарезающих круги в поисках поживы. Смотрел на пенящееся внизу море - ледяное и стылое, живое, дышащее волнами. От воды исходил протяжный глухой рокот, похожий на пение, и свечение, неразличимое обычному глазу. Я пролетел по всему замку - с верхнего яруса до самых нижних - и спустился во двор, рассматривая подъёмный механизм тяжёлых ворот, который крутили, чертыхаясь, два парня в рясах послушников, пропуская на подъёмный мост кавалькаду всадников. - Именем короля! – закричал гонец, размахивая бумагой. – Именем короля! Это заставило меня вспомнить, что я забыл нечто важное... И в тот же миг я очнулся в собственном теле, которого не ощущал, - точнее, воспринимал куском безжизненной плоти - неповоротливой, неподъемной, бездвижной. А больше ничего не ощущал: ни боли, ни эмоций. Слабое понимание: влажно, холодно. Невыносимо холодно, и по ногам течёт теплая кровь, но не может согреть. Жизнь утекает. Мой палач сломался первым, я хорошо уловил эти эмоции. Себя больше не мог ощущать, а вот происходящее вокруг улавливал чётко, кристально ясно. Он сломался, понимание содеянного привело в ужас. Осознал, что натворил, утратив человечность и превратившись в зверя, но не мог поверить, что это сделал он. Инквизитор всхлипнул, затрясся, уронил кочергу на пол, напоминая перепуганного нашкодившего ребёнка, и выбежал прочь из камеры, согнувшись в поясе, начиная блевать на выходе. "А я так и не увидел его лица" – единственная мысль гаснущего сознания. А ещё впервые подумал, что палач мой, оказывается, совсем зелёный и неопытный. Нельзя показывать жертве свою слабость. Обидно. Как обидно, проклятые боги. Он проиграл, а сдохну - я.

***

Мой побег до сих пор кажется мне чудом. Это и было чудом, словно провидение сжалилось и рассудило, что эта история не должна закончиться настолько бездарно. В четырнадцать лет рано умирать. А может, проклятые боги услышали и приняли мою клятву, решив, что, пока я не исполню её, душа моя задержится в теле. В тот день, снимая тело с дыбы, выродок перенервничал: руки дрожали, и он забыл закрепить цепи как следует. Неудивительно- после того, что он сотворил. На его месте я бы тоже боялся и трясся: остался ли пленник в живых? Один из палачей в маске орал, срываясь на визг, что, если он меня убил, отвечать за последствия будет сам. Убивать пленника никто ему не дозволял, а он в этот раз перешёл все границы. Мне вызвали доктора - не стандартного, что приводит заключённых в чувство и готовит к новой боли, а ведьмаче, обладающего даром. Церковь вела войну, но среди ведьмаче попадались и те, кто решил, что принять сторону короля гораздо выгоднее, чем сражаться с ним. Мы не считали их отступниками: каждый выбирает для себя и ищет там, где лучше. Однако люди, нанимающие на службу ведьмаче, вряд ли понимали критерии его мышления и ситуацию в целом. Ведьмаче живут своими законами, кормить волка бесполезно: наступит день, когда он услышит зов и вернётся в стаю. Мне бы хотелось дожить до дня, когда волки начнут резать овец. Всё это время я находился без сознания, не мог разлепить век и открыть глаза, но всё слышал. Как надо мной переругивались и читали отходную молитву. Как сказали, что я не жилец. С такими повреждениями - странно, что я продолжаю дышать; и что самым гуманным будет - оборвать мои мучения. Но кто–то постановил, что лучше дать мне время и принять решение позже. Оклемаюсь или сдохну - покажет эта ночь. Целитель ведьмаче молчал, но я ощущал его присутствие кожей, энергетику, которой он со мной делился, вливая силы, чтобы облегчить агонию. Он не верил, что я выживу. Это он ясно дал понять. Проклятые боги мне помогут. Всё в их власти.

***

Я не помню побега, но чётко понимаю, что находился в боевом трансе. Ведьмаче, впадающие в состояние берсерка, одной ногой стоят в могиле, энергия сжигается в безумных количествах. Обычно, когда транс заканчивается, наступает смерть. Моя могила помогла мне выжить. Я использовал чужую ошибку и помощь в полной мере. Нас не случайно держат в цепях. Ведьмаче опасны, и это не байки для красного словца. Что касается меня - с переломанными костями, искалеченный и полумёртвый, я оставался Лунным призраком, ведьмаче из клана Сильвермэйн, учеником мастера Канто. Вот когда пригодились его жестокие, зверские тренировки. Сейчас именно эта подготовка помогала мне выбираться из переделки, в которую я угодил. Я сумел заставить охранника подойти, а дальше - дело техники. Мне удалось положить стражей в нашем секторе и выпустить заключённых-ведьмаче. Заварушку в Илларии мы устроили славную. Трупы церковников усеивали каждый этаж и лестничный пролёт, кровь лилась ручьями, дорвавшиеся до мучителей жертвы вскрывали глотки палачам. Это единственное, что я помню из своих фрагментарных воспоминаний о побеге. Выбраться из цитадели невозможно. Мы разрушили этот миф, и, хотя большая часть заключённых полегла в бою, некоторым удалось сбежать. Когда лучники очухались и инквизиция дала тревогу, нас встретил спецотряд обученных магов ордена и размазал восстание заключённых по стенам. Иллария не зря называлась неприступной цитаделью. Основная часть сил инквизиции содержалась именно здесь, так что прорыв наш был обречён. Но я и не собирался ввязываться в заварушку, изначально движимый единственной целью - сбежать. Мне и паре ведьмаче, смекнувших что к чему, это удалось. Добраться до своих я не смог. Они добрались до меня. Разыскали, придя на активированный зов. Когда транс закончился, последнее, что помню: как, переплыв под прикрытие скал, рухнул лицом на камни. Дальше сознание отключилось. Ведьмаче не свойственна благодарность и альтруизм, но при возможности оказать помощь, они не пройдут мимо. И никогда не бросят, если связаны долгом крови. В моём распоряжении оказалось целых два таких должника. Они перетащили мой полутруп в безопасное убежище и поделились энергетикой, несмотря на то что сами находились в плачевном состоянии. Но не в таком плачевном. То, что сделали со мной, заставило вздрогнуть их - всё повидавших. Продержался я исключительно чудом. Анжей предложил меня бросить. Не имело значения, сколько они отдадут - это поможет мне прожить на пару часов дольше, но я умру, а им в итоге тоже не спастись, сил не хватит. Наргис отказался, сказав, что останется и сделает всё, что может. А если ничего не сможет, потащит труп, но не оставить гнить под стенами Илларии человека, который не позволил сгнить им. И я заслуживаю похорон. Они переругивались, укрывшись в бухте. Инквизиторы ещё не начали искать беглецов. Выхода от моря практически не существовало, перебраться возможно было только вплавь, через рифы, или рисковать, пересекая долину по открытой местности, что было гораздо более верной смертью. Иллария не просто так считалась неприступной цитаделью - штурмовать замок с моря было бессмысленно, а с берега сложно. Анжей хотел уйти, сообщив, что это безумие и он не собирается в него вписываться. Но тут, на его беду, вышла луна, осветив декорации, а заодно и участников сцены. Разглядев спасителя, Анжей передумал, заявив, что вытащит меня, ибо не желает быть обязанным сопляку. У Наргиса случилась лёгкая оторопь. Он представлял своего героя совсем иначе, но с кумиром вышла неслабая промашка.