Противостояние. Книга 1

***

Я приехал в Риберне в фургоне бродячих городских актёров. План мой был прост, но состоял из нескольких частей. Маскировка, разработка деталей и возможность скрыться занимали в нем не последнее место. Тщательность - половина успеха. Мастер Канто учил относиться внимательно к тому, что делаешь, и не пренебрегать мелочами. Господин Жуар, владелец театральной труппы, до самой смерти будет пребывать в святой уверенности, что идея поехать на выступление в поместье принадлежала ему. Мне не пришлось долго ждать. Хватило одного выхода на сцену. Подавая главной героине шаль, я застенчиво стрельнул глазами, добавив лишь самую малость магического воздействия. Лорда Людорльфа потрясла актерская игра молодых талантов, и нашу труппу пригласили пожить в замке несколько недель. Радости и счастью господина Жуара не было предела. Бедолага спал и видел вершины собственной славы и горы дублонов, которые свалятся на нас, когда мы начнём выступать на подмостках королевской сцены. Незаслуженный успех совершенно вскружил ему голову. К слову сказать, актёр из меня никудышный. В жизни я неплохо вхожу в роли, но на сцене становлюсь деревянным. Господин Жуар держал меня исключительно из сострадания. Убить мечту бездарного мальчишки стать актёром у него не хватило духу, а прок от меня был. Я готовил, стирал, убирал, занимался реквизитом, помогал с поклажей и охотно брался за любую работу, особенно, когда, по словам господина Жуара, искусство требовало жертв. Но жертв совершенно не находилось, так как жертвовать собой - чистить котлы и убирать конюшню на благо искусства - никто не хотел. Все великие актёры играют маленькие роли: их вечно недооценивают, недопонимают, им недоплачивают. Я находился среди гениев, каждый из которых мнил себя великим и пытался донести это до окружающих - чтобы понимали, рядом с какими людьми повезло побывать. Латая сапоги, стирая бельё и штопая дырки на реквизите, я послушно "благоговея", внимал драматическим монологам, стихам, призванным приобщить к прекрасному, и незаметно морщился, когда вопли очередной великой недозвезды резали слух душераздирающими завываниями. Пытаясь восполнить недостаток эмоциональной выразительности, актёры нажимали на силу голоса, стараясь, чтобы талант из них так и пёр. Я вздрагивал, но терпел. Запоминал, учился новому, читал пьесы по вечерам, погружаясь в увлекательный мир страстей, интриг и любовных переживаний, которые не вызвали во мне отклика - скорее, недоумение по поводу совершенного отсутствия житейского прагматизма и замалчиванием реалий. Вот почему ни один автор в своей книге не указывает, что после смерти происходит расслабление мышц и опорожнение кишечника? Слуга из меня получился отменный: исполнительный и умеющий не путаться под ногами. Лорда Савойского я идеально устраивал - тихий, покладистый сирота. Заступиться некому. В случае исчезновения никто не хватится. К радости лорда, я оказался понятливым малышом, не без перспектив на будущее. Поломался немного вначале, изображая поруганную невинность, похныкал для приличия, но потом вошёл во вкус и позволил старику поверить, что он доставляет мне удовольствие и открывает новые грани. На второй день, наивно хлопая глазами, я свободно гулял по всему замку. Пара монет и новое платье - счастью простоватого деревенского мальчишки не было предела. Реакции я копировал с господина Жуара, что меня самого очень веселило. Задание удалось выполнить в течение нескольких дней. Я дождался отъезда труппы, чтобы в случае подозрений навести на ложный след, выкрал бумаги и грохнул старика, инсценировав естественную смерть от сердечного приступа. После всего, что со мной вытворял этот извращенец, я получил настоящее удовольствие от его смерти. Не такое, как хотелось, но заказчику требовалась тихая смерть. Ошивающийся по замку мальчишка незаметно убрался, и мало кто из прислуги смог бы описать его толком. Лёгкая корректировка поля сознания - вещь незаметная, но эффективная.

***

В защиту Савойского (впрочем, его не оправдывая) могу сказать: отправляясь на задание, девственником я не был. От этого недостатка мастер Канто благополучно избавил меня в возрасте четырнадцати лет, и нередко случалось, что долгими зимними ночами я согревал кости своему учителю. Как и обещал, он позаботился обо мне во всех смыслах. Тело убийцы - инструмент, назначение которого - выполнить миссию. Цель оправдывает средства, и для достижения успеха в ход идёт всё, от шантажа до соблазнения. В искусстве смерти и мастерстве обольщения никто не мог превзойти призрачного Айгуру. О человеческом организме и его функциональных возможностях наставник знал абсолютно всё и не раз демонстрировал применение навыков на практике. С помощью одного-двух касаний он мог отнять у человека жизнь. Мог отсрочить смерть по времени, сделать безболезненной или, наоборот, превратить в мучительную агонию. Умел подарить высочайший экстаз наслаждения и причинить чудовищную боль на грани пытки, не оставив ни единого следа на теле. Учитель знал свойства ядов и лекарственных растений. Лечил ничуть не хуже, чем калечил. Мог парализовать нервные окончания, заставить тело двигаться против воли хозяина. Владел гипнозом, знал техники управления мыслями, более того - он мог убить человека, вообще к нему не прикоснувшись. Хватало одного взгляда, мастер внедрялся в энергетику и разрушал её изнутри, с усмешкой рассказывая о том, что порой забавно наблюдать таких живых мертвецов. Иногда ему хватало даже не человека, а просто вещи этого человека, и он мог наслать проклятие, выйдя на образ. Ведьмаче боялись не зря. Байки, ходящие об умениях проклятых колдунов подтверждались действительностью, просто мастеров уровня Канто насчитывались единицы. И всё перечисленное было лишь малой частью его сокрытых умений, на самом деле Канто мог гораздо больше - одно его управление стихиями и умение сменить погоду по желанию чего стоило. Думаю, магистр Гавейн не знал его настоящих способностей, а может, предпочитал не распространяться о них, кто знает? Возможно, они не могли быть столь велики. Мне сложно себе представить, чтобы такой дальновидный управленец, как Гавейн, стал бы держать на службе настолько опасного человека. Был и другой вариант: у Гавейна существовали способы контроля и рычаги управления этим чудовищем. Чем больше времени я проводил с учителем, тем глубже виделась пропасть открывающихся моим глазам знаний. Иногда мне казалось, что всей жизни не хватит, чтобы овладеть и половиной того, что умел он. Именно Канто научил меня искусству мимического перевоплощения, бросив как-то, что я - неблагодарный и глупый ребёнок - совершенно не ценю помощи госпожи Эвей. А ведь она устроила для меня отличную тренировку. Как я планирую стать убийцей, если заваливаю простейшие задания? В ответ я задрал нос и заявил, что это - бесполезное умение. Любого парня в два счёта раскусят, стоит ему напялить женские юбки. Канто, сузив глаза, поинтересовался: считаю ли я его мужчиной? Наставника своего я уважал просто по факту и поэтому вытаращил глаза, не уловив суть вопроса. Айгура двинул плечами и шагнул за комнатную ширму, после чего - в качестве доказательства - продемонстрировал поистине невероятное преображение. Когда мне навстречу выпорхнула хорошенькая юная брюнетка в розовом кринолине и принялась кокетничать, вертясь во все стороны и дуя крашеные губки, я долго не мог понять: куда делся мастер Канто? Может, это волшебство, и он стал птичкой и улетел? Красавица кокетливым движением мизинчика в кружевной перчатке отвесила мне такую больную затрещину, что я с воем рухнул на пол. А девчушка, придавив моё тельце к полу острой шпилькой каблучка, с леденящей кровь улыбочкой поведала доверительным голосом мастера Канто, что дураком я родился, дурнем и помру. Но, очевидно, что–то во мне присутствует, раз Айгура согласился тратить на меня свое драгоценное время. Может, стоит вспороть мне брюхо и посмотреть, что такого занимательного есть во мне, раз он пытается это найти и всё без толку? Не подумайте, что я был полным идиотом, не способным отличить парня от девушки. Просто мастеру Канто макушкой я доставал до подбородка. Несмотря на свою жилистую худобу, шириной плеч Айгура мог косяк разворотить. Девчонка же, успешно стреляющая подведёнными глазками, была одного роста со мной. Мастер умел проделывать феноменальные метаморфозы со своим телом: сжимать, растягивать, завязывать в узел собственные конечности. Пролезал в любое отверстие, куда проходила голова; и невероятным казалось, что этот немаленький человек мог совершать подобное. Когда затянутая в корсет и шелка изящная куколка, расставив длинные ножки в кружевных панталончиках, грохнулась на мой пресс, придавив задницей к полу, и повела пространный монолог, я понял, что испытывает кролик, находясь, во власти змеи. Болтая со мной, девчушка прокручивала меж пальцев стальные иглы (любимое оружие Айгуры), так что страх мой был неизбежен. От мастера никогда не знаешь, чего ожидать. Несмотря на видимую адекватность и добродушие в обращении с детьми, глава ночного отряда, в плане способностей к жестокости, мог дать фору любому извращённому психопату. Спустя годы ученичества, я имел повод согласиться со взрослыми. Маска Айгуры Канто - не его вторая сторона, хладнокровная, лишённая эмоций ипостась убийцы-призрака. Это и был настоящий Канто. Человек с бледным, непроницаемым лицом и ледяными, неумолимыми глазами, похожими на стылую чёрную бездну, внутри которой полыхает пламя. Маской служил наш снисходительный наставник по боевым искусствам - остроумный дядя Канто, которого все знали и любили, совершенно не подозревая, что за всем этим скрывается. Я знал. И причин для любви к Айгуре у меня нет. Правда, и причин для ненависти - тоже. Скажу больше, мне нравилось быть его любовником. Он никогда не становился грубым или бессмысленно жестоким. Только в самый первый раз, когда я заскулил и начал молить о пощаде, мастер позволил себе разгневаться. Но тот гнев был отсроченным проявлением наказания. Не могу пожаловаться проклятым богам на то, что я его не заслужил. Я всегда считал, что вил верёвки из госпожи Сольвей. Однако наставница никогда не позволяла мне переходить границы. Просто по натуре своей она была добра, хоть и старалась это скрыть. Айгура Канто - полный её антипод. Масштаб собственной детской власти над этим человеком я смог осмыслить только спустя годы. Признав её, магистр Гавейн подчинился и ушёл в сторону, позволив Канто подписать себе приговор. Читая знаки небес, глава видел будущее. Он боялся нашей связи. Звёзды шептали, что я погублю Айгуру Канто. Прошлое подсказывало, что у меня существует немало причин желать наставнику смерти. Никто не мог контролировать Призрачного Айгуру, запретить ему получить желаемое. Бесполезно останавливать сокрушительную волну. Круг должен быть завершён, проклятие разрушено. Магистр Гавейн часто употреблял эти непонятные слова. Нити из прошлого вели в настоящее и сходились в эпицентре моего существования. Одного магистр не пожелал мне ничего открыть, ибо не понимал и сам. Я родился под знаком смерти и искупления. Это означало, что для того чтобы я жил, окружающие меня люди, будут умирать. Мне от рождения было предназначено стать одним из тех, кто принесёт спасение Фельчиоре... или гибель. Звёзды говорили, что будущее страны находится в моих руках. Магистр не знал, что это означает, и потому доверил выбор судьбе и мастеру Канто, который и стал одним из слепых орудий, а может... бесчисленных жертв.

***

Сообразить, для чего я нахожусь в спальне наставника, мне удалось не сразу. Не считая того шутливого обломавшегося поцелуя в щёчку в детстве, мастер никогда не позволял себе никаких телодвижений в мой адрес. Не проявлял ни малейшего интереса. Я просто поверить не мог, что мне придётся разделить с ним ложе и учиться ублажать мужиков. Я позволил себе оттолкнуть его, упрашивая об отсрочке и моля не делать этого со мной... Канто на мгновение растерялся, а потом разозлился. Привыкнувший к послушанию, он не ожидал сопротивления. Со своей стороны, Айгура и так затянул с процессом, насколько возможно. Через несколько месяцев мне должно было исполнится четырнадцать – возраст совершеннолетия, а я, по мнению Айгуры, очевидно, и не целовался ни разу. Я развеял чужое убеждение, вдоволь намиловавшись на конюшне с одной из служанок Эвей. Вероятно, от взора наставника ничего не укрывалось. На следующий вечер Канто приказал мне явиться к нему в спальню, саркастичным тоном поведав, что, раз я достаточно взрослый, чтобы валять девок в стогу, не пора ли мне вспомнить о своих прямых обязанностях. Любой десятилетний пацан в храме имел представление о том, как доставлять удовольствие старшим. Это было распространённой практикой и считалось частью обучения. Частью, которой я удачно избежал, находясь под протекцией Канто. Айгура нервничал. Впервые на моей памяти у мастера дрогнули пальцы, когда неторопливо шагнув в моём направлении, он предложил успокоиться и... Не слушая слов и не воспринимая ненавязчивые ласки, я начал вырываться; заорал резаным поросёнком, сообразив, что учитель не намерен меня отпускать и продолжит в любом случае. Несмотря на существенные потери в гардеробе, мне удалось отбиться и удрать, что немало говорит о моих способностях. В двенадцать лет я выдерживал боевые спарринги с Айгурой Канто. В тринадцать - практически на равных бился с ним на мечах, уступая лишь в силе и опыте, но годы шли... Я рос и становился крепче с каждым днём. К сожалению, к умственному развитию это не относилось. По мнению Айгуры, оно у меня крепко запаздывало. Подозреваю, Канто временами сам не понимал, за какие грехи я ему достался, и не раз проклинал день, когда, не слушая предостережений Гавейна, взялся за моё обучение. Парнем я был способным, пожалуй, слишком. Полуголый наставник, пытающийся отловить собственного ученика, скачущего практически в чём мать родила - зрелище не для слабонервных, учитывая, что я выпрыгнул в окно и кинулся прямиком через крышу, решив спрятаться в лесу и отсидеться, пока у Айгуры голова на место не встанет. Дикий вопль "Себе х*й в ж**у засунь, старый извращенец!!!" не слышал только глухой. Госпожа Эвей подавилась чаем. Магистр, активно обсуждающий в этот момент с одним из посланников цену на услуги и расхваливающий навыки своих людей, осёкся на полуслове, провожая глазами эпическую картину бегства. Окно в комнате третьего этажа вылетело, взрываясь осколками, изнутри выскочило полураздетое тело, совершило сальто и вскарабкалось на крышу, делая рывок на ускорение. Следом бесшумной молнией сигануло второе - в штанах, и, сориентировавшись, запрыгнуло сразу, одним движением, экономя время. По несчастливому совпадению, открытая терраса, где происходило чаепитие, выходила в сад именно на сторону комнаты Канто, решившего не в добрый час взять халтурку на дом. Повисла неловкая, гнетущая пауза, во время которой все, кто встречал несущееся по храму недоразумение, реагировали тем или иным образом. Билась посуда, тихо отвисали челюсти, любимые кошки бабушки Эвей, решившие погреться на тёплой печке внутреннего двора, с диким мявком прыснули куда попало, роняя горшки и плошки. - Луна сегодня... необыкновенная, - первым нашёлся посланник, торопливо опуская глаза и делая вид, что занят выбором закуски. - Действительно. Влияние её так удивительно. В этот период энергия двух начал циркулирует особенно сильно, что помогает в использовании специальных техник на раскрытие внутренних способностей. Эффект от слияния с животной природой поистине уникален. Мастер Канто - один из наших лучших учителей - работает нетрадиционными методами, что мы имели возможность наблюдать. Госпожа Эвей с невозмутимым видом предложила посланнику ещё чашечку чая. Она вообще славилась тем, что умела находить выход из самых неловких ситуаций. Храм нас запомнил. Разозлить и довести до белого каления Канто не мог даже магистр Гавейн. Нездоровые вопли, распугавшие ночных обитателей леса, сообщали всем желающим их послушать, что ученику мастера это удалось. Использование сексуальных техник без предварительной подготовки считалось жёстким наказанием, на грани садизма. Мастер Канто не торопился и применял их по очереди, убедительно доказывая некоторым неподдающимся, что х** в ж*** ещё заслужить надо и кое кто сегодня просить будет, но х** допросится. Приглушённый вопль и отчётливый мат, в котором угадывались интонации мастера Канто, подсказывал, что кое–кто допросился, хоть и абсолютно не заслужил. Наутро Канто с невозмутимым видом прошёл через главные ворота, таща на плече повисшего тряпочкой ученика. Тот с лицом идиота пускал слюни. Убедительно доказать, что я осёл, сам себя лишивший счастья, ему удалось, как и донести: по возвращении моя шальная выходка не сойдёт с рук. Единственное, что спасло меня от расправы на месте: в планы мастера не входило, чтобы занятия любовью ассоциировались с негативными воспоминаниями и превращались в бездумное исполнение без души. Работа убийцы - творческая. Айгура Канто возводил её в ранг искусства, считая смерть высшим проявлением совершенства, призванным подчеркнуть красоту жизни, когда убийство, как последний штрих, завершает целостность картины. Подозреваю, Белая госпожа не зря считала Канто больным на всю голову. Но, зная о его странностях, она не могла отрицать безупречность такой логики. Холодное трезвомыслие и рационализм неизменно отличали ночных убийц на заданиях. Они никогда не теряли головы, оценивая ситуацию и безошибочно выбирая оптимальное решение. Иногда ценой такого выбора могла стать чья–то жизнь. Ходили слухи, что в прежние времена напарником Айгуры Канто была Белая госпожа. Но в критической ситуации Канто предал её и оставил умирать. Добиться правды от убийц сложно, однако туманные намёки и недоговорки позволяли сделать кое-какие выводы. Белая госпожа хранила молчание, однако при виде Айгуры Канто глаза её становились стеклянными и ничего не выражали, а иногда за ресницами - угольными бабочками - порхала непроглядная темнота. Сердца разбиваются предательством любви. Люди живут с осколками в душах, острые края которых ранят больно и продолжают причинять страдания спустя долгое время. Лучше бы наставник избил меня самым зверским образом. Но... Канто редко опускался до плебейского рукоприкладства. Зачем? В его распоряжении было более совершенное оружие. Боль может быть разной, иметь множество оттенков и граней. Айгура Канто мне показал всего лишь несколько цветов. Пара точечных касаний обездвижили эффективнее любой самой крепкой верёвки. Трепетная ласка пальцев вдоль горла - и кляп не понадобился. Вооруженный спицами-иглами Канто, поджав ноги, разместился рядом на полу, ничего не выражающим тоном рассказывая о том, что, когда длина поводка велика, пёс забывает, что на нём надет ошейник. Наглеет и, заигравшись, смеет кусать руки хозяина. Пёс не понимает хорошего отношения, считает, что так и должно быть. Но что дало право псу думать, что он особенный? - Красивым людям многое прощают, Реми, однако заблуждение по поводу пределов собственных возможностей их подводит. Они начинают мнить это своей заслугой, забывая, что красота хрупка и разрушима. Одно движение, и... Канто медленно провёл иглой по щеке, оставив след и тоскливое понимание: мастер изуродует меня. Я доигрался, перешёл грань. – ... она может исчезнуть, – проговорил Айгура, не двигаясь и не углубляя нажим. Я не знал, что он выберет. Знал: он может принять любое решение и нет способа на него повлиять. Он сам определит меру, а мне останется только смириться. Я слаб противодействовать. Но придёт день, который сделает меня сильнее, напоит местью. Я отключил эмоции, читая в неумолимых глазах приговор. В свете ночника длинные ресницы наставника дрожали чёрной травой. Ночь рисовала их кисточками, щедро бросая краску горстями, отчего они стали пушистыми и длинными. На точёных скулах бронзовый румянец шлифовал кожу сливочным бархатом; тронь - и на ощупь она нежнее шкурки персика, хотя на самом деле была сухой и обветренной. Я дотрагивался прошлой ночью не раз, мечтая сорвать с лица маску, увидеть человека, но оказался бессилен перед стеной наслаждения и бесконечного обмана поцелуев. Лжи, в которой мне не хотелось тонуть, потому что утонуть в болоте иллюзий может пожелать лишь глупец. Вчера он воспринимался заботливым богом, а сегодня стал равнодушным демоном, в клочья разрывающим своим безразличием. Пощады ждать бесполезно. Обречённость твёрдо сомкнутых губ, решимость мрачного взора, что ещё утром нежила меня сладкой негой. Лаской, похожей на ядовитую отраву, проникающей в разум, делающей человека податливым и слабым, заставляющим верить. Я приоткрыл рот - в отвращении, желая стереть вкус памяти, - но оказался не в силах двинуться. Трепещущий белый мотылёк, пойманный за крылышко, кружащий на ветру в танце золотых разлетающихся лепестков. Грозовые небеса, заполненные искорками светильника. Способен ли Айгура Канто проиграть собственному оружию? По щеке стекло несколько капель крови. Канто наклонился и слизал их языком, смял губы, сжигая поцелуем, возвращая воспоминания не позволяя отринуть, разорвать установившуюся связь. Металлический привкус стали, смерть снежинок, разлетающихся в воздухе. В ночь, когда войска короля напали на наш замок, мир пылал, лишённый воздуха, взрывался снопами искр. Снежным крошевом рыдала зима над насилием, но метель не могла победить огонь. Я помнил гибельную черноту небес, морозные звёзды, гарь и копоть, жуткий треск горящего дерева и лопающихся камней, крики, трупы, выпотрошенные на снегу. Скрип снега, бесконечный звук. Скрип. Скрип. Скрип. Бежит по сугробам человек с трёхмесячным ребёнком на руках, уходит от погони. Срывающееся хриплое дыхание... Губы Канто обладали способностью пробуждать глубинное, давно позабытое, спрятанное внутри. - Твоя красота причиняет боль, Реми, – шептал Канто завороженно. - Вы так похожи - два отражения в зеркале. Я смотрю на тебя и вижу её... Она раздражала меня... была моей слабостью... как и ты... О, если бы я мог говорить! Но всё, что я получалось, - бессильно слушать, разрываясь от противоречивых эмоций. Мастер Канто впервые коснулся запретной темы. Впоследствии именно это стало побудительным толчком, заставившим меня попытаться найти ответы самостоятельно. - Это сводит меня с ума, вынуждает терзаться бессилием. Сильвермэйн - проклятое семя. Вам дана власть над людьми, и именно поэтому вы уничтожаете всё, к чему прикасаетесь, разрушаете своим существованием. Никто не может противостоять этой власти, остановить. Гибельная красота. Она уничтожала людей. Ей нравилось стравливать их между собой и смотреть, как проливается кровь. Её это возбуждало, представляешь? Она была сумасшедшей, но - небо свидетель - я любил её. Я не мог смотреть, как она страдает... именно поэтому. С этими словами мастер Канто сдёрнул пояс и завязал себе глаза. Я не понял половины из того, что он говорил. О ком он говорил. О моей сестре? Что всё это означало? Однако осознание: Канто завязал глаза, чтобы не видеть меня, - кристальной ясностью открыло намерение учителя причинить мне боль. - Всё, что я делаю, - безразличным тоном сказал Канто, и в статуях проклятых богов, украшающих ступени храма, было больше жизни, чем в моём учителе в этот миг, - делаю для твоего же блага. Сумеешь победить слабость - я остановлюсь, не сумеешь – ночь не закончится. Этот урок станет наказанием, но не забывай: прежде всего - это урок. Извлеки из него понимание и пользу. Канто прекратил истязания, когда я осознал, что чем больше поддаюсь боли, тем сильнее она становится. Мастер заставил меня преодолеть боль и изменить порог восприятия. Пытка прекратилась, когда необходимость в ней отпала. Моему телу не было нанесено ни единой раны, ни единого синяка или следа не осталось на коже, но Канто знал куда нажать или надавить, используя иглы. В какую точку воткнуть острие, чтобы мир перед глазами превратился в преддверие ада, а сознание взорвалось раскалённой лавиной боли, которая приходила не сразу, но нарастала постепенно, погребая под собой без остатка. Завершив работу, Айгура Канто не спеша положил иглы в коробочку и только после этого снял с глаз повязку, позволяя себе удостовериться в результате. Он не стал вызывать слуг. Вернул телу способность двигаться и говорить, после чего сообщил, что у меня есть два часа позаботиться о себе и навести порядок в комнате, прибрав за собой. Иначе мы повторим урок. Я справился меньше, чем за полчаса, оценив щедрость наставника, тактично предоставившего мне время для уединения. Закрыв глаза, я сидел на полу - стискивая зубы и вжавшись затылком в столбик кровати. Я думал о том, что, помимо боли физической, существует и другая. Душит змеёй. К приходу Канто пол блестел чистотой. В курильницах дымились благовония. В открытые окна врывался сквозняк, выстиранная одежда сушилась на заднем дворе. Один из послушников, решивший сострить по поводу подозрительных постирушек на ночь, отшатнулся. Я собирался уничтожить его, произнеси он любое слово. И он поспешил убраться прочь. Намерение убить стегнуло его ударом хлыста, заставив кружащую в воздухе смерть распахнуть крылья. Канто долго вытаскивал из меня умение подавлять противника энергетикой. За одну ночь я освоил гораздо больше, чем мог в себя вместить, повзрослел на несколько лет. Никто не знал, что случилось в комнате наставника, ни единого звука не раздалось из–за закрытых дверей. Просто мастер не выходил больше двух суток, и никто не смел его побеспокоить. А те, кто знал, предпочитали не распространяться о случившемся. В клане лунных не принято лезть в чужие дела. Канто приземлился рядом, долго смотрел на свои длинные ноги, потом вытянул ладонь и накрыл мой затылок. Кроме кровати, стоявшей на ступенчатом постаменте, письменного секретера и ширмы, в комнате практически не было мебели. Да и та, что была, воспринималась декорацией, пародией на нормальную жизнь, которой для нас не существовало. Убийце много не требуется, он обходится минимальным. Способен спать на полу, есть то, что добудет сам, выживать в любых условиях. Роскошь виделась помехой. А может, сама жизнь воспринималась помехой перед вечной красотой смерти. - Ты правильно понял, Реми. Плачь, если хочешь. Я не накажу тебя за эти слёзы. Он обнял меня и отпустил, ощутив напряжение спины. В эту ночь мы оба приобрели и потеряли одновременно. Причина порождает следствие. Совершая поступки, мы расплачиваемся за них возникающими чувствами и никогда не знаем, что придётся принести в жертву на алтарь необходимости. Лишь оставшись в одиночестве, я позволил себе наплакаться вволю, прощаясь с детством, после чего поднялся, умылся и больше не разрешал себе слёз. Впоследствии Канто признался, что не смог заставить себя перейти грань и выдать всё, что был должен, скостил часть тренировок исключительно по причине нежелания заставлять проходить через боль. Низкая эффективность сказалась на результатах обучения. Тренировки чередовались. Канто пытался научить меня пониманию того, что главные нервные центры находятся в голове и их возможно заблокировать с помощью разума и используя циркулирующую в теле энергию. В доказательство он входил в транс и совершенно спокойно загонял иглу в ладонь или опускал руку в кипяток, не получая повреждений. Чтение энергетики показывало, что это не притворство. Канто мог управлять своими физическими и психологическими ощущениями. У меня не получалось повторить эти трюки, максимум, чего я мог достичь - сосредотачивать энергию и выдерживать удары, избегая травм. Но боль оставалась болью, рука получала ожог. Канто не торопил, обещая, что всё придёт со временем, а пока неплохо уделить время физической подготовке и основам. Но становилось все очевиднее: оно не придёт. Вероятно, из-за проявленной жалости мне не давались техники контроля сознания. Поэтому Канто делал упор на выносливость, развивая способность выдерживать тяжелейшие нагрузки, и, с какой стороны ни посмотри, мне приходилось несладко. На обычных тренировках, особенно с детьми, Канто позволял себе шутить и дурачиться. В качестве наставника боевых искусств он нередко бывал снисходителен. Демонстративно расставив пальцы, закрывал глаза ладонью, делая вид, что не замечает мелких нарушений или огрехов. Малышня визжала от восторга. Дядя Канто никогда не отказывался подурачиться, придумывал тренировки в форме игр, отлично зная, как без понуканий и лишних объяснений заставить малышей выполнить поставленную перед ними задачу. Айгура умел добиваться максимальной эффективности. Когда он - стройный, похожий на гибкую лозу - носился по площадке, вынуждая детей себя догонять и отбирать колокольчики, которые щедро дарил, играя в поддавки, женщины из храма млели и растекались лужицами. Длинные волосы, стянутые в хвост на макушке, летали чёрной змеёй. То, что оружием убийцы является его собственное тело, он не раз демонстрировал, разбивая кирпичи ударом косы. Канто не носил украшений или утяжелителей, но умел эффективно использовать энергию. Фокус с волосами он обещал мне открыть, когда дойдём до соответствующей части обучения. Очень хотелось побыстрее. Необходимость носить бесполезную копну до поясницы, мыть, расчёсывать, заплетать - меня невероятно бесила. Приходилось терпеть, утешаясь тем, что тело убийцы - инструмент. Вшам я это, к сожалению, объяснить не мог, а они имели привычку периодически поселяться во всём этом инструментарии. Стоило зазеваться, и я начинал нещадно чесаться. Айгура шипел, превращаясь из благодушного дяди Канто в ледяного убийцу с сардоническим выражением лица, злодея, готового порезать меня на множество маленьких Ремов,и каждому по отдельности доходчиво объяснить, для чего существуют бани. Потому что люди, способные расплодить у себя вшей, не заслуживали права жить, не говоря о том, чтобы делить подушку с наставником. Правда, последнее право они не заслуживали ближе к четырнадцати. Не очень-то и хотелось, между прочим. К сожалению, Канто смотрел на вещи под своим углом, а я, памятуя о прошлых уроках, предпочитал изображать, что полностью разделяю угол зрения учителя. Хотя и не согласен чисто концептуально. Но это - глубоко в душе, очень, очень глубоко. Канто не терял терпения и не выходил из себя. В клане это считалось непреложной истиной. А щёткой по голове в процессе помывки он меня лупил исключительно для собственного душевного успокоения. Энергично макая головой в бочку через раз, наставник назидательно рассуждал на тему: моются кошки, моются утята, и одна свинья, которая ещё раз пропустит баню, будет смылена им в могилу собственноручно. Носить тяжелые вёдра с водой, наполняя огромный котёл - занятие трудоёмкое и изнурительное. В связи с этим, горячая вода считалась роскошью и общая помывка устраивалась только раз в неделю. Желающие принять ванную вне бани озадачивались процессом самостоятельно. Служанки госпожи Эвей с ног сбивались каждое утро и вечер, готовя купальню для госпожи. К счастью, Канто в этом отношении был менее привередлив, иначе я бы сразу повесился. Колодцами пользоваться разрешалось только для питья. За водой для стирки, готовки, мытья - приходилось таскаться к горной реке. Она протекала в километре от храма, ниже по уровню. Беготня с вёдрами вверх и вниз по ступеням не меньше сотни раз за день неплохо тренировала выносливость. В детстве я всегда находил идиотов, готовых побегать за меня - дети и взрослые сами рвались мне услужить, помочь, перехватить работу и всячески облегчить жизнь тяжкую. Когда я повзрослел, пришлось исхитряться всевозможными способами, однако обмануть Канто не получалось. Наставник моментально вскрывал все мои проделки, и в результате доставалось мне в два раза больше, что отнюдь не делало меня послушнее, а заставляло изобретать более изощрённые методы и разрабатывать целые стратегии в области "как сделать так, чтобы ничего не делать". Канто хмыкал и придумывал новые наказания - в основном связанные с выполнением поручений, уборкой, тренировками. К затрещинам, в отличие от остальных наставников, он прибегал очень редко; подозреваю, по одной причине – боялся убить. День, когда мне удавалось обойти учителя, становился праздником. Ночные призраки косились на это с бо-о-ольшим интересом. Я прямо кожей чувствовал растущие симпатии к моей оппозиции и вообще - неугомонности. Канто же просто ждал, когда мне надоест. А мне не надоедало. Раз за разом проигрывая, я не сдавался, и это превращалось в своего рода традицию: я неизменно страдал от того, что сам же и затевал. Ученики и наставники вечерами по мне часы сверяли. Встретить меня в стойке на тренировочных брёвнах в рощице, отрабатывающим наказание вместо ужина, было таким же ежедневным явлением, как застать утром отжимающимся сто раз на руках вниз головой на этих же самых брёвнышках, пока остальные ученики, зевая и потягиваясь, выстраивались на утреннюю пробежку. Мы с Айгурой Канто постоянно "радовали" друг друга и без взаимных издевательство дня прожить не могли. График тренировок у Айгуры был жёстким, но я умудрялся выкраивать время на шалости. На площадке у мастера Канто никто не млел от умиления - скорее, каждый тихо вздрагивал. Чем старше становились ученики, тем беспощаднее относился к ним наставник. Он обучал детей по возрастам. Будучи постоянным его придатком, я только диву давался: насколько разные подходы он использует. Старших учеников мастер Канто колотил, как мешки с соломой, задавая бешеные нагрузки и не менее бешеный темп. Но всё это были цветочки. Как учитель ночных убийц он превращался в монстра: беспощадную, бездушную машину смерти. Оставался только результат. Айгура выбивал его из меня всеми способами, заставляя входить в боевой транс, иногда доводя до такого предела, что вытаскивать приходилось практически с того света. Именно поэтому уроки с болью стали необходимостью, без которой он не мог продвигать меня дальше. По его рассказам, его самого обучали более жестоко. Но, став мастером и проанализировав ошибки, мастер создал собственную систему обучения, выбрав более мягкий и не менее действенный подход. Магистр Гавейн, изначально с неудовольствием отнёсшийся к желанию Ночного Призрака стать моим учителем, посмотрев на эти изуверства, хотел запретить тренировки. Но Канто настоял, сообщив, что слишком уважает главу клана, чтобы позволить себе думать, что лорд Гавейн способен бросать слова на ветер. Рем обошёлся Лунным высокой ценой. Мастер Канто, со своей стороны, пытается сделать всё возможное, чтобы оплата была возвращена вовремя, и у него на то существуют свои причины, о которых магистру известно. - Не стала бы эта цена выше. Не горячись, Канто, – посоветовал Гавейн примирительно. – Я не за Рема волнуюсь. Мне не приходит в голову недооценивать способности Сильвермэйна. Но ты слишком увлекаешься, и это меня беспокоит. - Здесь не о чем беспокоиться. – Мастер Канто склонил голову и улыбнулся. - Просто он мой ученик. Для учителя гордиться своей работой – естественное стремление. - А выглядит, как будто ты его в могилу пытаешься загнать раньше времени, – проворчал Гавейн. Поскольку этот разговор состоялся над изголовьем моей собственной кровати, я слышал каждое слово. Магистра вызвали восстанавливать меня после очередной тренировки–мясорубки. К тому времени у меня уже появилась отдельная комната, чем в глубине души я очень гордился. Пока не сообразил, что выдернуть меня на улицу, не привлекая внимания остальных, стало в десять раз проще, а следовательно, и дёргать меня стали чаще. Чтобы не выдать себя перед наставниками, я притворялся спящим, подглядывая сквозь сомкнутые ресницы. Они запомнились мне в тот вечер, стоящие плечом к плечу в свете ночника, висящего на стене. Мастер Канто – подвижный, моложавый, в синей длиннополой безрукавке, с иссиня–чёрными волосами, заплетёнными в змеящуюся ниже поясницы косу. И магистр Гавейн - сухонький, невысокий, неопределённого возраста с незапоминающейся внешностью. Прожив в храме с рождения, я до их пор не мог точно сказать, как он выглядит. Каждый раз образ менялся, трансформировался. Я помнил только одежду: тёмный фиолетовый балахон из дорогого шёлка, складки, чёрные рукава, - и украшенные перстнями руки. В отличие от магистра, мастер Канто никогда не носил украшений в обычной жизни. Одевался по-простецки, выбирая обычно тёмное, чёрное; иногда таскал потрёпанного вида длинную серо-голубую куртку с запахом. Казалось, что он всегда выглядит одинаково, никогда не меняется, но не существовало в клане человека, способного к перевоплощениям лучше, чем Айгура. Он Канто мог стать женщиной, мужчиной, ребёнком, стариком, мальчиком, девочкой, при этом не прибегая к магии; просто каждая мышца его непроницаемого лица обладала невероятной пластичностью, как и всё остальное, словно пластилиновое, тело. Именно такой пластичности он и пытался добиться от меня. Не раз наши тренировки заканчивались серьёзными травмами: разорванными связками, выбитыми суставами, переломами костей, когда тело не выдерживало запредельных нагрузок. Не знаю, огорчало ли это Канто. Он не раскрывал настоящих своих эмоций. Никогда. Смеялся ли он, или изображал грусть - я не мог сказать, что это искренне. Что он действительно думает и испытывает то, что показывает. То, во что верит сам. У нас нет чувств. Для убийцы иметь слабости – непозволительно. Привязываться нельзя. Мастер Канто постоянно твердил мне об этом, вбивая знание в подкорку мозга. - Нет чувств, нет эмоций, нет слабостей. Жизнь быстротечна, всё, что существует сейчас, исчезнет через секунду, и ты поймёшь, что ценность всего этого была надуманной и сомнительной. Так же, как и боль, которую ты испытываешь от потери, всё живёт исключительно в твоей голове. Освободи её, свою голову. Мастер Канто тыкал пальцем в мой лоб: - Не привязывайся, Реми. Оставайся свободным. Я и не привязывался. Слишком уж свежи были в памяти воспоминания по этому поводу.

***

Когда мы были пятилетними мальчишками, нам разрешили выбрать и завести себе щеночков. Мы должны были заботиться о них, кормить, поить... Радости нашей детской не было предела. Я очень хотел собаку и никак не мог понять, почему старшие послушники так странно реагируют, косятся на меня, как на идиота, категорически отказываются подходить к псу, не желая погладить или поиграть с ним. Зато мы с мальчишками отрывались вовсю. Хвастались своими любимчиками, дали им имена, строили планы, тренировали, обучая командам. Через год я убил пса собственными руками - по приказу магистра Гавейна и на глазах наставника. Мастер Канто сказал, что нам чрезвычайно повезло. Когда обучался он, им пришлось драться против друзей, с которыми жили в одной комнате. А победившие потом должны были драться между собой, и тоже насмерть. Я не хотел знать продолжения этой истории. Мастер Канто считался экспертом в эмоциях, он никогда не ошибался. На тот момент он ещё не взялся за моё обучение, следил за общим ходом тренировок, но я уже тогда интуитивно чувствовал: Айгура относится ко мне иначе, чем к остальным. Он присматривался ко мне, чего–то ждал. В отчётах, которые я читал позднее, значилось, что я прошёл испытание. Самые лучшие убийцы умеют отключать свои эмоции во имя дела, но именно это и заставляет их чувствовать по-настоящему глубоко. Когда я, не отводя взгляда, отрубил псу голову, во мне что–то щёлкнуло и словно умерло в один миг. Умерло вместе с отлетающей собачьей душой. Мастер Канто выдохнул с едва заметным облегчением. Дети, которые отказались или не смогли выполнить задание, должны были драться друг с другом. Из них назад вернулись только двое. Через несколько недель один повесился, а второй впоследствии считался одним из самых беспощадных бойцов. Он получил кличку "Мясо". В Призраки он не прошёл: стал психопатом, звереющим от вида крови, хотя поначалу ему прочили место в элите. Так что мне действительно повезло. Убив пса и не показав эмоций внешне, я избежал участи гораздо страшнее. Канто возлагал на меня надежды, и я не разочаровывал его, каждый раз умудряясь склонить чашу весов в пользу обучения. После смерти ученика Айгура не брал преемников. Об этом знали все в клане. Обсуждать причины было запрещено; в моём присутствии языки немедленно смолкали; меня обходили, как чумного, - очевидно, опасаясь, что донесу учителю. Я не мог понять причины, по которой Айгура выделил меня. Почему ждал столько лет, напоминая садовника, пестующего цветок, день за днем создающего условия, поджидая, когда придёт срок посадить растение в землю и дать ему зацвести. Магистр отмалчивался, упомянув вскользь, что причина не связана со мной. Мне не стоит льстить себе. Причина содержится в прошлом Канто. Моя заслуга или, наоборот, проклятие заключается в том, что моё существование делает меня связующим звеном между настоящим и тенями его памяти - днями, когда земля пропиталась кровью Лунных призраков. В те дни Айгура Канто был молод, горяч и совершал глупости, за которые жизнь его не пощадила. Он любил женщину, чей облик я вызывал в памяти каждого, кто когда-либо видел мою несчастную сестру. О том, что возлюбленная Канто была моей сестрой, я на ту пору не знал. Она выбрала ученика Канто, и те схлестнулись между собой. Айгура проиграл бой, а демон Гин - глаз. "Иногда память о мёртвых уничтожает живых", - вот что сказал магистр по этому поводу. Как бы то ни было, я прошёл испытание и усвоил урок. В храме призраков все уроки усваиваются очень быстро. Неудивительно, что никому из моих товарищей, с которыми я проходил обучение, не хотелось сближаться и дружить между собой или общаться больше, чем нам диктовала необходимость. Часто напарники, много лет отработавшие в одной связке, имели исключительно профессиональные отношения, и это не было каким–то безумием - просто так гораздо проще. Когда смерть становится постоянной спутницей и единственной подругой, в какой–то миг начинаешь понимать, что она ревнива и не терпит конкуренции, отбирая всё, что ты пытаешься сделать своим. Мы могли потерять всё в любой момент. Просыпались и засыпали, живя в зыбкой ненадёжности мира, способного исчезнуть во мгновение ока. В этом плане общаться со мной многим оказывалось удобно. Не приходилось страшиться интереса или привязанности. Никому не придёт в голову печалиться о смерти раба, как не приходит в голову скорбеть о разбитой вазе, сломанной вещи. Я был мебелью, частью постоянного интерьера этого места - как храмовые статуи животных на воротах, как покрытые голубым мхом каменные ступени, что ведут на вершину горы вот уже несколько сотен лет, и ни ветер, ни дожди не способны их разрушить. Именно поэтому я и мечтал стать одним из Ночных. Раз мне суждено считаться вещью, лучше быть колюще–режущим оружием. Я жаждал присоединиться к призракам, не понимая, по глупости, что люди, которым я подражал, в большинстве своем - конченые уроды, способные на любое злодеяние. Не потому, что жестокость была у них в крови, а потому что она въелась в их нутро, превратилась в профессиональную привычку, искалечив, изуродовав, вызвав жажду, без которой многие из них не могли обходиться впоследствии. Но мастер Канто - мог. Каждый день, видя этого человека перед глазами, я думал, что хочу стать на него похожим. Семь лет подряд глаза мои смотрели только на Айгуру, следовали за ним повсюду, и я настолько привык к его присутствию, что перестал замечать за собой невозможность обходиться без него. Отыскиваю в толпе, бросаюсь навстречу, но, погасив порыв, поймав недовольное движение брови, иду сдержанно и чинно, как и полагается исполнительному помощнику, и лицо Канто разглаживается, светлея неуловимой внутренней улыбкой. Он сказал, что давно смирился с тем, что у него никогда не будет того, чем он жаждал обладать; однако, сталкиваясь в свободное время, мы естественно заплетались пальцами, пересекались губами, не задумываясь о том, как это выглядит со стороны. Я делился переживаниями, перестав воспринимать Айгуру Канто занозой в собственной жизни. Он был в ней настолько постоянно, что я не мог себе представить такого дня: вот я однажды проснусь, а его нет.