Надоевшая

Я чуть приоткрыла один глаз, и обнаружила, что проснулась в постели. Так, хотя бы не на крыше — уже плюс. Голова болела, во рту кошки ночевали, а открывать глаза совсем решительно не хотелось. Во-первых, стоит мне сесть, и я начну вспоминать, что вчера натворила, а во-вторых — от света, льющегося из окна напротив кровати, наворачивались слезы, и голова начинала раскалываться еще больше. Каждый праздник в обществе Спайка думала, что не так уж и плохо, что я никому особо в этой жизни не нужна. За крысом тетя Даша присматривает, а больше меня искать по всему городу некому, кроме него. Ну, еще Спайк, но я в неприятности только с ним и влипаю. До обостренного похмельем слуха донесся Максимов голос, напевающий какую-то англоязычную песню. Почему-то стало стыдно, и вставать расхотелось окончательно. Я лучше тут помру, от голода и обезвоживания. Ага, щас. Я не пролежала и десяти минут, наверное, как Спайк перестал петь, и сорвал с меня одеяло: — Заканчивай изображать спящую, Каштанка. Актерским мастерством тебя боженька обделил, отдав мне и твое тоже. Подъем! — Не кричи так, — тихо, в отличие от никогда не страдавшего похмельем Макса, проговорила я. — Голова болит, а ты еще и шторы раздвинул. Спайк фыркнул, за руку рывком поднял меня с постели, обеспечивая явно не первый синяк, и сунул под нос стакан с чем-то необычайно мерзко пахнущим. О, опять эта бурда по рецепту Мезенцева. Значит, он все еще здесь. Какой кошмар. Ну да ладно, по крайней мере, что бы он туда не добавлял (а рецептом Стас не делится ни с кем), а от похмелья оно помогает на «отлично», хоть и мерзкое на вкус. Выпив содержимое стакана залпом, даже чуть задержав дыхание, чтобы не чувствовать горечи, я вернула его Спайку. — Передай Стасику от меня «спасибо». В нем просыпается забавная солидарность по утрам. Вместо обычного «Конечно, как же не передать» и веселой улыбки, Максим посмотрел на меня крайне задумчиво, даже изучающе. Мне стало не по себе. Ненавижу, когда он так смотрит. Сразу ощущение, что это не мой Спайк, а какой-то совершенно чужой Макс Белоусов. Тот, что занимается какими-то темными делишками за спиной отца (и думает, что я о них не знаю). Тот, что способен одним взглядом заставить человека замолчать. Тот, что ни единой услуги не окажет просто так. Ненавижу, когда он такой. Не со мной. Не на следующий день после своего праздника. — Ты помнишь, что было вчера, Влада? — довольно жестким тоном поинтересовался он, закончив сверлить меня взглядом. И, как это бывало почти всегда, я тут же вспомнила. Все, начиная с облитого согласно Спайкову желанию Стаса, и заканчивая мухой на куске шторы и того, как я вешалась на именинника весь вечер, и под конец додумалась предложить ему себя в качестве компенсации за ущерб. Господи, почему меня всегда так разносит от алкоголя?! Хорошо хоть не было ничего. Вот почему я в лифчике и мужских пижамных штанах… Видимо, я переменилась в лице, потому что Спайк сразу же усмехнулся и добавил: — Вижу, что помнишь. Давай быстро в душ, чистить зубы, и приходи в отцовский кабинет. Поговорим там. Платье твое Роза постирала, так что пока походишь в моей пижаме. Она тебе его отдаст, как высохнет. А туфли где-то в доме должны быть, как и твоя сумка. Найдем потом. Где взять тапки ты знаешь. А я пойду пока, мне Мезенцеву кое-что втолковать надо. — Х-хорошо, — нервно согласилась я. Спайк кивнул, мол, договорились, и ушел. А я?.. А что я, собственно? Послушно поплелась сначала на поиски бежевых тапок, которые всегда носила дома у Макса, а потом нашла брошенную мною же на пол его пижамную рубашку, и отправилась в душ. Благо, ванная комната здесь была совмещена с каждой спальней, в том числе и с гостевыми. Почему-то до меня только сейчас дошло, что Спайк мог лечь в любой другой не залитой комнате, а вместо этого уснул рядом со мной. Что это было вообще? Я его об этом не просила, точно помню. Теперь еще эти разговоры и тон, от которого мне хочется провалиться сквозь землю. Где логика и смысл его поступков — непонятно. За размышлениями, я потихоньку раздевалась, и случайно обратила внимание на свое отражение в зеркале. Мама дорогая! Размазанная по лицу косметика, глаза как у панды, из-за потекшей туши, а волосы… Волосы — это вообще отдельная песня. Все спутанные, всклокоченные, лежащие кое-как, да еще и вымазанные то ли в краске, которой я рисовала муху-Стаса, то ли в какой-то еде со столов. Кошмар, да и только. Хорошо, на раковине под зеркалом лежала массажная щетка. На водные процедуры у меня ушло что-то около часа: мало того, что на мне было, что отмывать, так я еще и не имела ни малейшего желания разговаривать со Спайком, тем более в кабинете его отца, и тянула время, как могла. Зато закончив с этим, наконец, я вполне удовлетворилась нормальным отражением. Высушить бы волосы еще — идеальный вариант Влады Каштан будет. Тот, что трезв, нормально (хоть и по-домашнему) одет, приятно пахнет любимым ежевичным гелем для душа и не лезет ни к кому с поцелуями. Увы, фена у Спайка не нашлось, так что я понуро поплелась в кабинет, идя маленькими-маленькими шажками, в надежде, что ему надоест меня ждать, и он этот кабинет покинет до моего прихода. Конечно же, когда я доплелась до него, меня ждало разочарование. В приоткрытой двери я увидела, что Максим сидел за отцовским столом, и нетерпеливо постукивал по нему пальцами. Н-да, все плохо. Сейчас он меня еще и отчитает за то, что тяну время. Как же я ненавижу этот кабинет, все-таки. Он жутко неуютный, и нагнетает на посетителя целую уйму негативных эмоций, от стыда до откровенного страха. Обстановка там спартанская, рабочая: большой письменный стол с мягким, чуть возвышающимся офисным креслом, небольшой стеллаж с какими-то книгами по уголовному и гражданскому праву и ковер, на котором приходилось стоять любому, кто приходил в этот кабинет. Темно-зеленый такой. А рядом со стеллажом — кожаный пуфик, на который приглашались присесть самые важные гости отца Спайка, и, если обитателем кабинета был его сын — я. — Каштанка, кончай стоять и мяться возле двери, заходи, закрывай дверь и садись, — донесся до меня раздраженный голос Спайка. А я думала, меня не видно. Облом. Делать нечего, пришлось послушно входить и следовать его указаниям. А вот поднимать на него глаза я как-то совершенно не решалась, ожидая теперь, когда он начнет говорить. Спайк меня удивил. Вместо того чтобы начать вещать на тему «тебе не светит ничего», он, судя по всему, рывком, поднялся с места своего отца, быстрым шагом прошествовал к двери из кабинета и запер дверь. Затем помахал ключами перед моим носом, явно наслаждаясь тем, в какой шок меня привел этот поступок и убрал их в нагрудный карман своего пиджака: — Это чтобы ты не сбежала отсюда, забыв туфли, сумку и платье до того, как я договорю. У тебя теперь просто нет выбора: слушать меня или нет. — А ты планируешь сказать что-то такое, от чего мне захочется сбежать отсюда? — тихо поинтересовалась я, по-прежнему отводя от него взгляд. — Если учесть, как ты «любишь» обсуждать наши отношения — да, определенно планирую, — фыркнул Спайк. И добавил, снова неприятным мне приказным тоном: — Посмотри на меня! И хватит пялиться в пол, это неимоверно раздражает. Ты со мной говоришь, или с ковром? Я робко подняла на него глаза, обнаружив, что он уселся в позе лотоса прямо на пол рядом с кожаным пуфом и с холодной усмешкой смотрит на меня, словно ожидая, что я сейчас начну визжать, плакать, и требовать выпустить меня отсюда. Удостоверившись, что я больше не буду с интересом изучать ворсинки на том участке ковра, где его нет, Спайк продолжил говорить: — А теперь слушай меня и не перебивай. Я договорю — и, так и быть, выслушаю тебя. Поняла? — я нервно кивнула, все еще тихо ненавидя его за тон. Спайк только в очередной раз усмехнулся. — Отлично. Понятливость — мое самое любимое в тебе качество. Так вот, Влада, так продолжаться дальше не может. Всякий раз, стоит тебе так или иначе потерять контроль над собой, ты оказываешься со мной во всяких двусмысленных ситуациях. Я с половиной своих девушек расстался именно потому, что они ревновали к тебе и чайной ложечкой выжирали мне мозг этой ревностью, — ну да, ну да. Скорее, ты использовал эту мифическую ревность как повод, чтобы бросить очередную надоевшую тебе шлюху, — мрачно подумала я, незаслуженно оскорбляя всех девушек Максима скопом. — Да и я, прямо скажем, не шибко возражал всегда против этих ситуаций. Более того, мне нравится поить тебя, и смотреть, что ты в очередной раз натворишь. Это забавно. Ты становишься такая развязная, откровенная, даже эротичная. Перестаешь сдерживать себя, перестаешь быть серой и незаметной. Знаешь, я бы хотел, чтобы ты такая была всегда. Я, разумеется, не про разрушения, но про хаос и безудержное веселье. И я думаю, что есть один способ этому поспособствовать. Догадываешься, какой? Эротичная? Я? Что здесь происходит вообще, я попала в параллельную вселенную?! Я даже потеряла дар речи, просто отрицательно кивнув. Спайк подошел ко мне, и тихим, низким голосом шепнул на ухо, чуть приобнимая за плечи: — А вот я — знаю, а не догадываюсь. Я хочу, чтобы ты стала моей девушкой. Хватит этого фарса и игры в друзей. Он мне надоел. — Ты сейчас серьезно? Не издеваешься надо мной? Если что, это совсем не смешно, — мрачно заметила я, не желая ему верить. Три года общаемся, пять — знакомы, и за все это время ему и в голову не пришло, что я могу быть не только другом, а тут вдруг внезапно надоело ему играть в друзей. Свежо предание, да верится с трудом, как говорила моя бабушка, пока была жива. Скорее, им со Стасом пришла в голову очередная идиотская идея, и главным клоуном выбрали меня. Нет уж. Хотя, в одном Спайк прав — если бы он не запер дверь, я бы влепила ему пощечину и ушла. Такими вещами не шутят. Спайк взял мое лицо в ладони, заглядывая прямо в глаза: — Ммм… Что мне сделать, чтобы доказать серьезность своих намерений, а, Влада? Того, что у меня уже полтора месяца нет девушки недостаточно, да? — Нет. Я тебя слишком хорошо знаю. Тебе ведь кажется, что я глупая, наивная, и в принципе не понимаю, в кого влюбилась. И не понимаю, что тебе просто удобно, когда домашку решает кто-то другой, а ты можешь заниматься тем, чем считаешь нужным и при этом считаться отличником и примером для подражания. Это не так. И я тебе не верю. Так что, будь любезен, выпусти меня из своего дома и дай спокойно уйти. Я не хочу больше об этом говорить. И да, тебе нравится когда я пьяна только по одной причине: я себя не контролирую, и, по большому счету, меня можно подбить на что угодно, — не хотела все это говорить, но я не могу позволить, чтобы он вешал на мои уши этот омерзительный доширак завитушками. — Прекрати меня демонизировать, — ничуть не впечатлился моей пламенной речью Максим. — В конце концов, если я был настолько плох, как ты описываешь — я бы просто трахнул тебя тогда, когда ты на меня вешалась. Вчера, например. Когда мы даже спали в одной постели… Я покраснела, тем более, что взгляд парня стал откровенно-раздевающим. Я не привыкла, чтобы на меня так смотрели. Тем более, чтобы на меня так смотрел он. Я не выдержала, и поддалась, как всегда: — Хорошо, ладно. Докажи, что не лжешь. Как — решай сам, я вообще против этой идеи. Спайк задумчиво смотрел на меня с минуту, наверное, прежде чем вынести вердикт: — Отлично. Тогда сегодня мы с тобой повторно отпразднуем мой День Рождения. Только вдвоем. С этой стороны ты никогда меня не видела, правда? И действительно. С его девушками я практически не контактировала, свиданий у меня с ним не было никогда, да и оставаться наедине с ним я немного побаивалась. Все мои «неучтенные» знания о нем касались только негативных сторон его жизни. Я знала, что он якшается с наркоторговцами и теми, с позволения сказать, людьми, что незаконно торгуют оружием. Знала, что они со Стасиком с малых лет учились тому, что жизнь окружающих людей не стоит ничего, если они не принадлежат к «своим». Знала, что Спайк даже имена своих девушек запоминает не всегда. Много чего знала, что он намеренно не демонстрировал большинству своих знакомых. Но вот таких же знаний о его положительных качествах у меня не было. Только о тех, которые он в принципе никогда не порывался скрыть. Может, я не права, и все еще будет хорошо… у нас? Была не была! Я решила. В конце концов, попытка не пытка. — Правда. Но с тебя, прежде всего, найти мои вещи и завезти меня домой ненадолго, на каблуках я с тобой точно никуда не пойду. — Заметано, — Спайк улыбнулся невообразимо-теплой улыбкой, и мне стало как-то хорошо и легко. Только вот от моего взгляда не укрылось то, что смотрел он по-прежнему холодно. Я постаралась не придать этому значения, и потащила Макса искать мои вещи.

***

Как он и обещал, сначала мы появились у меня дома, и я сменила праздничный наряд на нечто более удобное для шатания со Спайком по городу. Теперь на мне были светло-бежевые балетки, приталенная футболка с принтом Чеширского Кота из «Алисы» Бартона и белые бриджи чуть выше колена. Мне нравилось, тем более что косметику на лице я обновила, и теперь выглядела румяной и посвежевшей. Ну а волосы я забрала в высокий хвост, благо они у меня прямые и такие хвосты мне идут. Спайк оценил. И снова пожирал меня взглядом. И мне это нравилось, и даже возбуждало, разливаясь по всему телу чем-то невообразимо приятным. Непривычно, блин. Обычно от подобных взглядов я чувствую омерзение, да и только. Но со Спайком все, как обычно, было иначе. Кстати, мне безумно нравилась его машина. Я знала, что права он купил, причем задолго до совершеннолетия, просто пользоваться ими начал только сегодня, но меня это не смущало. Насколько мне было известно, это был BMW, один из новейших. Сама машина была изящной, вроде как развивала высокую скорость и была серебристой. А в салоне все было обито темно-коричневой кожей, которая приятно пахла имбирно-лимонным одеколоном Спайка и, собственно, хорошо выделанной качественной дорогой кожей. Забавно, но первым местом, в которое Спайк меня приволок, был наш городской парк аттракционов. Я чувствовала себя здесь маленьким ребенком, хоть в моем детстве подобные развлечения и были редкостью, но Спайка, похоже, ничего не смущало. Несмотря на мои возражения, он купил мне восхитительно-вкусный лимонный сорбет и потащил на «НЛО». Это такая тарелка на столбе, в тарелке сидят люди а с помощью столба она вращается в разные стороны и если ты боишься высоты — то там страшно и здорово. Я — боялась, тем более что Спайк держал меня на руках, нарушая к чертям все правила безопасности. Одной рукой крепко удерживал меня, а второй — держался, чтобы мы не вылетели оттуда. Как ему такое разрешили — ума не приложу, но было весело, хоть те, кто был с нами и называли и меня, и его кончеными психами. А потом мы кидались друг в друга попкорном, купленном все в том же парке, смеялись, врезались в чужие машинки в автодроме и мне казалось, что я абсолютно и совершенно счастлива. Особенно тогда, когда я по-настоящему проголодалась, сказала Спайку об этом, и он губами вынимал из моих волос и одежды раскрывшиеся зерна воздушной кукурузы, то и дело целуя меня в процессе. Как он заявил, в таком виде меня даже в придорожное кафе не пустят, а значит надо этот самый вид исправить на приличный всеми доступными методами. Я смеялась и краснела, тем более, что он даже дурачиться ухитрялся с сексуальным подтекстом, но совершенно не возражала. Было ощущение, словно я в раю. Потом мы все же нашли подходящую уютную кафешку, где мне с первого взгляда понравилось. Я здесь никогда раньше не была, но я и не принадлежала к числу людей, у которых есть деньги на готовую еду, так что в этом как раз не было ничего удивительного. Здесь все было выполнено в бело-синих тонах, причем синий цвет преобладал, да к тому же был насыщенным, приятным глазу. Скатерти на столиках были в крупную синюю клетку, а сами — белые. Вместо стульев здесь стояли уютные кожаные синие пуфы, в которых можно было утонуть, если сесть неудачно. В самом не слишком большом помещении стоял, как выразился Спайк, «романтический полумрак», а услужливая веселая официантка в белом переднике встретила нас прямо на пороге, удачно пошутив что-то про то, что мы являем собой эдакое единство противоположностей, «Свет и Тьму». Максима она явно знала, так как очень удивилась тому, что он пришел с девушкой, а не с другом. Выходит, он не водит сюда своих девок?... В кафе мы просидели, наверное, часа три, если не больше — разговаривали обо всем на свете, как не говорили раньше никогда. Я узнала, что несмотря на абсолютно разное детство и материальное положение мы со Спайком читали одни и те же книги и даже симпатизировали одним и тем же персонажам, как правило, отрицательным. Узнала, что даже с ним происходили вещи, которых он стыдится и не хотел бы вспоминать, но ради меня, так и быть, пойдет на откровенность. Узнала, что он может быть серьезным — и спустя минуту уже шутить, легко и ненавязчиво перескакивая с одной темы на другую… Одно только не давало мне покоя: его глаза. Они то и дело темнели, как будто бы он злился на меня за что-то, но стоило мне прямо спросить, что не так, он только отшучивался и просил меня не обращать внимание на ерунду. Обращать внимание я не перестала, но ему решила больше ничего не говорить. В конце концов, паранойя — это болезнь, даже несмотря на то, что если вы параноик — это вовсе не означает, что за вами не следят. Так что не стоит портить ему настроение. Когда мы, наконец, собрались уходить, а я допивала уже наверное седьмой или восьмой стакан грейпфрутового сока (а больше я ничего, кроме отбивной с гречкой и его, не заказывала), Спайк объявил, что в такое позднее время он меня домой не отпустит. Да и вообще, чего мне дома делать, там ведь все равно нет ничего хорошего. Так что, он единолично решил, что я еду к нему. Я ничуть не возражала, мне нравилось и это странное свидание и его общество, и то, как он временами умудрялся опошлить даже самое невинное мое высказывание, так что я только позвонила тете Даше и попросила приглядеть за Сириусом (так звали моего крыса) еще сутки, попутно наплетя ей что-то о том, что буду с ребятами на речке. То ли соседка поверила, то ли ей было все равно, а ответственность за моего питомца она взяла, так что я со спокойной душой поехала к парню, даже несмотря на то, что прекрасно понимала, чем, скорее всего, закончится это «повторное празднование». Я не ошиблась. Стоило нам зайти в дом, а Спайку запереть дверь — как я оказалась прижатой к ближайшей стене его горячим телом. — Ну что, ты больше меня не демонизируешь, мм? — осведомился он ехидно, обращаясь, по-видимому, к моей шее. — Когда ты так себя ведешь — еще как демонизирую. Ты похож на инкуба, — фыркнула я, несколько подзабыв о том, как дышать от его поцелуя куда-то в область ключицы. — С демоном соблазнения меня еще не сравнивали… Думаю, потому что им не хватало фантазии. В отличие от тебя, — он так же неожиданно поднял возмущенно взвизгнувшую меня на руки и потащил куда-то, категорически отказываясь сообщать — куда. Я смеялась, визжала, требовала немедленно отпустить, но мой похититель абсолютно не знал пощады, притащив меня все в ту же гостевую спальню. Там он аккуратно бросил меня на кровать, и тут же прижал к ней всем телом. Повторяется, однако. Что было дальше, я описывать не могу и не хочу. Эйфория, испытываемая от того, что ты лишаешься невинности с любимым человеком не подлежит никаким описаниям, тем более что я была из тех, кто никогда даже не пытался исследовать собственное тело самостоятельно, и все ощущения для меня были восхитительно-новыми. Мысли из головы, в том числе и те, что требовали остановить происходящее, быстро испарились, и я чувствовала только его. Его руки, его губы, его низкий голос, которым он то успокаивал меня, то дразнил, то смущал еще больше, чем вообще возможно в такой ситуации… Даже порванное к чертям белье было почти не жаль, а ведь обычно я берегла свои вещи и старалась, чтобы они «жили» как можно дольше. Я была совершенно, абсолютно, невероятно счастлива, засыпая рядом с этим человеком, обнимая его всем телом, утыкаясь носом ему в плечо… И даже завтрашний день почти не вгонял меня в тоску. Даже первое сентября, на которое я наверняка опоздаю.