Рисунки на коже

Столица империи османов утопала в солнечных лучах. Белый мрамор плит в саду Топкапи едва не слепил глаза, и женщины, вынужденные покидать объятья прохладной тени зданий, закрывали лицо прозрачными платками. Правда, это мало спасало, но хоть как-то позволяла скрыться от яркого солнца. Патрулирующие сад янычары пыхтели в плотно облегающих кафтанах и не в состоянии были даже бросить заинтересованный взгляд в сторону девушек-красавиц, прислуживающих в гареме. Руки привычно ухватились за кованые ставни на окнах, подбросили тело вверх и сжали пальцами край балкона на втором этаже. Двери закрыты, но резное дерево не заглушало шумные переговоры за ними. - Мы не можем допустить такого развития событий. Как только посланники Рима сойдут с корабля, приставьте к ним охрану. Мы должны быть предельно осторожны: если хотя бы один не вернется… Ссориться с Италией сейчас не то, что можно позволить себе. В искусно вырезанные в двери ромбы хорошо видны нахмуренные брови и большие перстни-печатки на пальцах правой руки. Уверенный голос, молодой и звонкий, вынуждал советников умолкнуть и прислушаться, наконец. - Я искренне надеюсь, что к возвращению султана конфликт будет исчерпан. Все свободны. Паши зашептались, склонив друг к другу седые головы, и покинули комнату, не переставая оборачиваться через плечо и кидать недовольные взгляды. Тихо закрылись двери в коридор, и у принца вырвался невольный выдох облегчения. - Снова ты. – Слова почти неслышным шелестом пролетели по комнате. Гостю на балконе оставалось только кивнуть и сделать шаг в сторону, выпуская на балкон старшего сына султана Селима. Роскошно расшитый дорогими нитками и драгоценными камнями кафтан буквально вспыхнул под ярким дневным солнцем. Ассасин последовал за наследником, отставая на несколько шагов молчаливой тенью. Солдаты, встречающиеся на пути, неодобрительно рассматривали его, замирая, но не спешили принимать какие-либо решительные меры. Этого гостя старались просто не замечать. Сулейман остановился только у мраморных перил балкона, с которого открывался потрясающий вид на спокойное полотно моря, разбитое на части различными переливами голубого цвета. Над водой кричали чайки, поднимаясь высоко-высоко и ныряя так, что почти касались белыми грудками волн. Море походило на кипящий котел, покрытый холодным паром. На этой стороне дворца Топкапи ветер с силой бил в лицо, мешая дышать и заставляя судорожно открывать и закрывать рот. Молчание растягивалось, но не было напряженным или неловким. Ассасин не хотел говорить, а принц не видел причин бередить старые раны. По крайней мере, сегодня. Ночь еще не наступила, а при свете дня разум будущего правителя должен быть заполнен мыслями о государственных делах. Так воспитывал его отец. С этим человеком Сулейман говорил лишь один раз. Была всего одна ночь за запертыми дверями его покоев, до самого утра. С кувшином вина на узорчатом золотом подносе, на широких мягких подушках в центре комнаты. Стукнулись о стену открывшиеся ставни, впуская в комнату незнакомца и тусклый свет миллионов небесных фонарей. Вот только не этого ассасина так ждал принц. И поначалу с трудом удержался от того, чтобы не позвать дежурившую в коридоре стражу. На пол опустился тяжелый сверток, блеснувший все переливами драгоценного металла, когда край темной ткани был откинут. Длинные свечи, новые и зажженные впервые, создавали из мелких царапин и вмятин волшебный рисунок, складывающийся в полотно жизни человека некогда носившего эти доспехи. Строки молитвы на широком нагруднике в районе ребер, мертвые латунные цветы, созданные рукой неизвестного мастера. Сулейман прекрасно помнил, как шла Эцио это броня, выуженная на свет божий из недр Айя-Софии. - Как твое имя? Ассасин скинул капюшон, шагнув в центр комнаты, позволяя осветить посеревшее усталое лицо с белым шрамом над бровью. И полупустой гребенкой ножен на груди, где хранились узкие, с ладонь длинной смертельные метательные ножи. - Йерман. В ту ночь больше не было сказано ни слова. Да и зачем, если глаза говорили больше, чем это было нужно. Чуть позже, уже к утру, Сулейман моргнул, перестав бездумно разглядывать так и оставшиеся на полу доспехи, и вспомнил. Мужчину около маяка, прервавшего их с Эцио разговор. И на пристани тоже. И его преданный взгляд, видевший в толпе только одного человека. Два года прошло. Сперва принц рассматривал задумчиво тень за своей спиной, привыкал, ожидая от бывшего соперника за чужое сердце клинка. Но время шло, и молчаливый ассасин стал восприниматься сознанием так же, как и дворцовая стража. Он никогда не заходил внутрь покоев принца. Каменным изваянием замирал у дверей, насмешливо фыркая, когда Сулейман неосторожно сдергивал бумаги со стола, и чернила расплывались на ковре черным пятном. Сегодня, когда город снова погрузится во тьму, в эту единственную ночь в году, старший сын султана Селима закроет наглухо крепкие двери своей спальни, щелкнув затвором, и просидит до утра в компании со своей второй тенью. С тем, чье уважение вряд ли когда-либо заслужит, но держащим данное любимому человеку слово. Йерман будет все так же односложен, как и год назад и два, сидя перед наследником и крутя в ладонях опустевший кубок. Но в воздухе будет витать аромат жженых каштанов и ветра, прихваченного ассасином со шпиля какой-нибудь минареты. Не будет ни презрительного молчания, ни ругани. Потому что о мертвых можно говорить только хорошее.