А нас просто не было...

Под настроение: James Arthur — Certain things. А как же надо? Как же правильно? Чем же будет в конечном итоге это правильно? Кто же это был, спросит читатель. Фред ли? Джордж ли? Кому улетело её признание? Зелье не смогло убить Джорджа в его же теле, но оно позволило ему вспомнить и узнать то другое, то, что знал только его близнец. Оно сделало его им, отдало маску его личности, которая по большей части всегда шьётся из лоскутков воспоминаний, тех знаний, которые становятся ими. Таковых было много, некоторые из таких мыслей находили свои дубликаты. Уизли были близнецами, общих воспоминаний не могло не оказаться, но они были прошедшим. Давно ушедшим и совсем недавним. Мысли старшего близнеца не множились, их не становилось больше, потому что Фред Уизли умер в среду восемнадцатого числа, потому что это была только проекция человека на тело другого человека, потому что его образ застыл, и то, что теперь казалось Гермионе настоящим и живым, являлось лишь синтетически воспроизведённой копией. Фильм. Киноплёнка. Модель на живой и реально существующей основе. Невероятность на деле оказалась фактом. Казалось бы, был настоящий и живой человек, но только вот на деле — качественная и весьма искусная подделка. Самая реалистичная колдография! Грейнджер больно закусила губу. — Фред, что с Джорджем? — спросила неожиданно Грейнджер, сидевшая по истечении первого часа их свидания так, что её спина касалась груди близнеца, а её ладони накрывали его руки, нежно переплетаясь с ними пальцами. — Как так получается? Он осознаёт всё, что происходит? Нет, это Фред Уизли, и она может обманываться столько, сколько хочет. — Нет, Гермиона, он не слышит нас сейчас, если тебя это беспокоит. Он не слышит, не потому что не может, а потому что не хочет. Однако он всё чувствует, а слышать отчего-то отказывается. Джордж пока в порядке, но я не знаю, когда и каким образом проявится дурная сторона зелья. — Но как такое возможно? Я отказываюсь это понимать. — Это очень странное зелье, Грейнджер, — вздохнул Уизли и чуть сильнее сжал её руку. — И мне, чтобы объяснить тебе весь переработанный и дополненный состав, понадобилось бы несколько часов. Но нам, к сожалению, такая роскошь не по карману. — Сколько? — спросила она, дрогнув в голосе. — Минут тридцать. Может, сорок, может, больше часа. Я не могу сказать точно. Изменённый состав сделал зелье непредсказуемым. Грейнджер вновь стала мрачной. Слёзы, высохшие на её щеках, опять блеснули в уголках глаз. Нет. Нет, этого не может быть. Так мало. Она ещё не всё сказала, не всё спросила. Надо было что-то говорить, ведь такой возможности больше не будет никогда. Только вот что сказать? Грейнджер искала и нигде не находила тот вопрос, который бы ей так хотелось задать. Всё было не то, всё было такое неважное. Где же? Она не могла размышлять здраво — она слишком устала. Ей хотелось спать, несмотря на то, что проснулась она так недавно. Желание заснуть рядом с ним, в тепле и покое, мучило Грейнджер. Веки закрывались, но раз за разом она настойчиво распахивала глаза. Нельзя спать. Если она, Гермиона, уснёт, то Фред исчезнет, но уже навсегда. — Уизли, говори о чём-нибудь, пожалуйста. Не молчи, иначе я засну, — умоляюще тихо сказала Гермиона, за что получила кроткий поцелуй в макушку. — Мне нужно, чтобы ты говорил. — О чём же я должен говорить, малышка? — усмехнулся Фред, но как-то по-другому, не так, как это делал до сих пор. На несколько минут в комнате повисло молчание, такое тяжёлое и полное мысленной работы молчание. — Почему Джордж это сделал? — твёрдо прозвучал первый вопрос. Хотела ли она знать ответ? Ещё хуже. Ответ ей был предельно известен. И тогда, и сейчас. Грейнджер знала, но говорить, думать открыто боялась. Зачем же спрашивать? Хотелось ли услышать правду из уст другого человека? Поверить ему на слово и принять всё, что он скажет, за чистую монету? Хотелось, ей очень этого хотелось. Казалось бы, после всего пережитого за эти несколько дней Гермиону не сумел бы взволновать один-единственный вопрос, но сердце забилось гулко и взволнованно. — Грейнджер, никогда не переспрашивай известные вещи, — несколько сурово сказал Уизли. — Я не поверю тебе, если скажешь, что ни о чём таком не догадывалась. — Не скажу, потому что я не хочу больше лжи. — Ты не лгунья, но, если тебе станет легче, я скажу так, как есть — влюбился в тебя этот дурак. Я не виню его, Грейнджер, ты понимаешь? Я должен был это принять, ведь Джордж — мой брат. Хотя это довольно жалкое оправдание бездействию и скрытности. Тут должно быть что-то ещё, что-то более веское. Фред задумался, но Гермиона, не обратив внимание, продолжила говорить. — Я понимаю, но тогда ты должен знать одну вещь, — начала было она, но закраснелась и потупила взгляд. — Это не новость для меня, Гермиона. Ты не могла не ответить хоть каплей взаимности даже при всей полноте твоих симпатий ко мне. Известная вещь, знаешь ли, но мне всё равно. Его голос звучал так, будто и правда данный факт не волновал его нисколько. Грейнджер почувствовала небывалое смущение, в иное время это даже задело бы её гордость, но не тогда. Нет, нет! — Как ты догадался? Она задрожала оттого, что внутри так неприятно сжалось знакомое чувство жалости и вины. Уизли неловко рассмеялся, отчего Грейнджер смутилась ещё больше. — Даже не знаю, как ответить на этот вопрос. Я просто знал, даже был уверен, что ты не сможешь пропустить его чувство, не заронив жалости в своей душе, — отсмеявшись, серьёзно произнес Фред. К слову сказать, серьёзность ему шла даже больше, чем все прошлые улыбки и ужимки. — Тогда это глупо получается, — ответила Грейнджер и порывисто бросила его руку. — Не злись, малышка. Я говорю так, как было на самом деле. Люби правду, борец за правду. — Уизли не злился, даже был наоборот чересчур спокоен, но слегка дерзок. — Давай оставим это, Грейнджер. Она остыла. — Хорошо, давай оставим, но ты же догадываешься, о чём я бы очень хотела поговорить, — произнеся это, Гермиона повернулась к Уизли лицом, таким образом изменив своё положение в его объятиях. Фред не замедлил с ответом. — Задавай свой вопрос, Всезнайка. Хотя ты права, я, пожалуй, знаю, что тебя так тревожит. Второй вопрос. Инструкция. Конечно же, она хотела спросить о ней, но не осмеливалась заговорить об этом первой. — Как вы додумались составить эту инструкцию? Слово вырвались сами собой, отозвавшись лёгким покалыванием под рёбрами. — Дурная идея. Ах, Грейнджер, зачем тебе это? — его тон опять снизошёл до ласкового. — Тебе действительно важно услышать от меня? Утвердительный ответ. — Мы же не могли разрешить самой примерной ученице влезть в наши отнюдь не примерные дела, — сказал он со вздохом, намереваясь продолжить. — Прости, я тебе перебью. Я всё это и сама знаю и сейчас не об этом спрашиваю. Я хочу знать, кто первый из вас двоих начал суетиться и беспокоиться? — Я, — был его ответ. — С чего же так? Я тебе не верю. Это был Джордж, правда? — засомневалась она, внимательно заглядывая Уизли в глаза. — Нет, не правда. Это моя идея. После нашей встречи в той комнате я долго не мог уснуть ночью. Мне всё казалось, что ты проболтаешься. Колкое чувство разрослось внутри, и Гермиона вдруг поняла, что это беспокойство — неудовлетворённость найденным вопросом. Это было не то. Уизли отвернулся, а Грейнджер так и не смогла догадаться, что это воспоминание было случайно выужено из память младшего близнеца и пересажено в коллекцию мыслей другого. В едином организме оказалось воспоминаний в два раза больше. Такого не должно быть! Вот, вот это и есть неправильно! Это против законов природы. Она не могла предвидеть подобное, потому не могла и систематизировать их внутри этого человека. Всё путалось, и ясности не было. В таком случае признание Фреда от своего лица объяснялось непредвиденным сбоем между двумя личностями. Но Грейнджер тогда не знала этого и старалась верить всему, что ей говорили. Забудь, забудь обиду. Возможно, им осталась лишь какая-то жалкая четверть часа. Теперь всё остальное было так неважно. Уизли неожиданно повернул к ней своё лицо, серьёзное и суровое. Только вот глаза выдавали размягчённость сердца, нежность и волнующий его трепет. Гермиона смотрела, будто заворожённая, и земля плыла. — Пообещай мне одно, Грейнджер. — Джордж? — она произнесла лишь одно имя, полагая, что тот хочет попросить её о близнеце. — Живи не жалея. Жалеть о чем-то — самое поганое в мире, — ответил Уизли, будто и не заметив её голоса. — Если хочется делать — делай, хочется думать — думай, если хочешь. Возненавидь, если придётся, ту дурацкую фразу «надо было». Если не было, то и «не надо было». Это слово портит многим жизнь. Мою испортило. Это его волновало. Он разоткровенничался, но Гермиона совсем не была против. Она вдруг ясно ощутила всю неполноту действия обманного зелья: мысли, озвученные знакомым голосом вслух с некой нравоучительной нотой, были его, они были настоящими и тщательно обдуманными, однако это не был Фред Уизли. Грейнджер сидела рядом с ним, близко-близко, слушала его речь и его голос и с горькой тоской отмечала, что Уизли больше не было. Диктофон. Прослушанный автоответчик. Опять расплакалась. Они ещё о чём-то говорили, но через пару часов Грейнджер не смогла бы пересказать и половины их беседы. Голоса не умолкали ни на минуту, и всё было ровно так, как в тот вечер перед самой бурей два года назад, а потом действие «Обманки» кончилось, и Фред совершенно и точно исчез. Гермиона хорошо запомнила только тот момент, когда, повернувшись узнать, почему Уизли ей не отвечает, она обнаружила вернувшего свой настоящий облик Джорджа. Это был точно он. Грейнджер узнала его сразу же по маленькому шраму рядом с мочкой правого уха. Глаза Уизли оказались закрыты, лицо бледное-бледное, и черты лица тонкие-тонкие. Уизли был без сознания, и только едва заметное дыхание выдавало в нём жизнь. Тут гриффиндорку охватил настоящий ужас. — Джордж, — позвала она, схватив его за плечи, но ей не ответили. — Джордж, очнись! Его голова опустилась так низко, что Гермиона не видела больше его лица. Грейнджер, кажется, кричала, плакала и звала на помощь миссис Уизли, Джинни, кого-нибудь. Она отошла от постели и, поначалу прислонившись к косяку двери, следила за спешными движениями собравшихся на ее зов. Однако в суматохе, что поднялась в доме, никто не заметил, как через пару минут Гермиона, выскользнув из знакомой комнаты, спустилась по лестнице, потом же, дойдя до входной двери, выскочила прочь из Норы. Вот так всё и закончится? Нет, слишком много горя. Так долго тянется время. Потеряться, потеряться и сбежать. Она не спросила, задала не тот вопрос. Не успела. Она виновата. Несчастная Грейнджер потерялась, и сказать, где она была и что делала в последующие четыре часа, рассказчик не может. Никто её не видел и ничего о ней не слышал. Известно только, что след гриффиндорки нашёлся через четыре часа в Косой аллее. Тошнота подкатывала к горлу, но резких болевых спазмов уже не было. Гермиона не плакала. Она стояла ровно перед магазином близнецов, перед его главным входом. Блёклые и лишённые света окна и витрины магазина вызывали у неё чувство крепкой и уверенной ярости. Хотя Грейнджер и осознавала, что не они были причиной её горестей, она их ненавидела. Пусто, пусто. Убогая картина. Магазин Уизли был закрыт. Какая безвкусица. Грейнджер вдруг повернула направо и решительно зашагала к двери, что находилась совсем рядом и в старые дни служила чёрным ходом. Дверь скрипнула и поддалась. Следующая дверь за ней находилась в стене слева— она вела в торговый зал. Тут же была узенькая винтовая лесенка на второй этаж. Что она, Грейнджер, делает? Зачем она сюда пришла? Так тихо и одиноко в этих стенах. За этим и пришла. Гермиона тихо ступила на первую ступеньку лестницы, но отчего-то вдруг передумала и скользнула в боковую дверь. Вот оно их творение и дело всей жизни. Теперь же это просто душное помещение, забитое до отказа ненужными вещами. Стоило беде постучаться в эти двери, и радость больше не помощница. Ненужный хлам. На входной двери вот уже какой день висит табличка «Закрыто», и никто не ходит больше за кусающимися конфетами и гипер-язычками. Никто и никого. Грейнджер толкнула ближайшую к ней полку, задела на другой хрустальный шар с конфетами, опрокинула корзину со сладостями. Уизли это уже всё равно не может понадобиться: одного нет на свете, а другой… Гриффиндорка откровенно не знала, что с младшим близнецом. Может, и его уже нет. После такого выживают, но, как правило, живут недолго. Как же ей ненавистен этот магазин. Грейнджер злилась от собственного бессилия. Она ничего не может сделать: не может вернуться в Нору теперь и сейчас, не может помочь Джорджу ничем, не может вспомнить то, о чём так хотела спросить. Не может. Теперь она даже не могла припомнить, в какой момент ей пришла в голову идея наведаться в это место. Очередная глупость. Нарушенный порядок вещей более не тревожил. Всё, что должно было произойти, уже произошло. Так надо было? Гермиона чувствовала себя загнанной в угол. Это ловушка, но Грейнджер обязана выплыть из неё. Дыхание её стало частым и неровным. Привычная обеспокоенность, обещавшая скорую паранойю, слилась с обозлённостью и искривила уставшее лицо. — Инсендио*, чёрт возьми! Инсендио, — запальчиво крикнула Гермиона, вытащив палочку из заднего кармана джинсов. Пусть горит. Огонь вспыхнул и затрещал. Пусть горит всё, ведь ничего, по правде говоря, и не было. Она найдёт тот вопрос спустя какое-то время тишины и покоя, и он покажется ей таким избитым. А нас просто не было? Как знать, Грейнджер, как знать. ___________________________________________ *Инсендио (Incendio) — заклинание, вызывающее огонь.