А нас просто не было...

Под настроение: James Arthur — Let me love the lonely. Нет, это не могло быть концом. Без конца. Без конца! Бесконечно. Грейнджер проснулась, плохо осознавая, где она и что же всё-таки с ней. В голове ныло, тянуло в затылке, так неприятно болели глаза от всех вчерашних слёз, что хотелось закрыть их и не открывать как можно дольше. Это было, однако, невозможно: они беспрестанно слезились и этим причиняли ещё большее неудобство. Приходилось вновь открывать глаза. В комнате Джинни, где стояли две кровати по обе стены, Гермиона занимала правую, гостевую. Грейнджер лежала на спине так же, как и спала какое-то время до этого, и, сложив руки на животе, настойчиво вглядывалась в доски потолка. Она точно засыпала, чувствуя спиной тепло Джорджа, его мелкую дрожь, такие же неловкие вздрагивания в течение всей быстро прошедшей ночи. Его в комнате уже не было. Когда он ушёл? Куда он ушёл? Где он? Грейнджер перевернулась и, спрятав истерзанное следами тяжёлой мысли лицо в подушку, негромко прорычала будто бы от отчаяния. Её вчерашний поступок был омерзителен. Даже одно воспоминание об этом отдавало нравственной плесенью и похабщиной. Бедное семейство Уизли теперь опозорено, и причина в этом лишь одна — она, Гермиона Джин Грейнджер, оглупевшая и несчастная Грейнджер. Ещё оно пахло горем. Сегодня была суббота. Три дня. — Три дня, — эхом повторила она вслух. Вот вновь это знакомое и сдавливающее горло ощущение. Не избавиться от него, не вырвать. Мучит оно и давит так, что вновь на глазах, на опухших и красных, появляются слёзы. Нежная кожа лица от них краснеет, ясно проступают коричнево-желтоватые круги сразу же под нижними веками. Время идёт и томит этим же своим ходом. Какое-то странное чувство ощутила Грейнджер. Пылью быстро поднялись рыдания в груди, тело, слабое и безвольное, отяжелело и намертво пристало к жёсткой поверхности кровати. Это чёртово время шло. Как же невероятно быстро оно уходило. — Какое право оно имеет идти, когда Уизли, чёрт возьми, уже всё равно? Она разговаривает вслух о таких вещах, находясь одна в большой и пустой комнате. Ты решительно сошла с ума. — Я сошла с ума. Сумасшедшая вдруг, — оскалилась Грейнджер на запах собственной мысли. Случилось всё резко, да и как можно ожидать подобных вещей? Постоянно и постоянно надо их ожидать, и помнить о них тоже надо. Фред Уизли умер от раны, от простого старого ножа какого-то прощелыги в Лютом переулке, в самом тёмном его углу, восемнадцатого июня 1997 года, или попросту три дня назад. Какая бесславная смерть, скажет читатель. А что толку в славе и бесславии? Нет в нём смысла, этот рациональный вывод — простая очевидность. Остался неизвестным тот факт, зачем Уизли пошёл туда и почему оказался в таком зловонном месте один. Неизвестно. — Никто ничего не видел, никто ничего не слышал, — тихий невнятный шёпот обезумевшей был еле слышен из-под толстой ткани подушки. — Ведь даже не от заклинания, не от палочки. Речь Грейнджер становилась похожа на бред. Это болезнь, и никто её не вылечит. — Слышишь, Уизли, даже не от магии, чёрт тебя подери! — заявила она громко, приподнимаясь на локтях и обращаясь к тому, кого уже не могла видеть рядом с собой. Получилось так, что он ушёл, а последнее близкое и наиболее полное воспоминание о нём оказалось воспоминание почти двухлетней давности, старое и стёртое до половины. Два года. Только подумайте, что она держалась от него в стороне чёртовых два года. Какая ирония! Это опять твоя вина, Грейнджер! Осознание собственной косвенной вины действительно начинало съедать её разум и сердце, пробивать всё, что было возведено ранее на почве благоразумности. Такая вина чувствовалась остро, но способа сбежать от неё не было нигде. Грейнджер перепробовала всё на первых порах: она винила самого Фреда, потом стала обвинять Джорджа. Он, помнится, получил от неё колючую фразу и до ожесточения озлобленный взгляд. Гермиона издевалась над ним, она позволяла себе это только потому, что в первые часы не знала, на кого ей перекинуть тот эмоциональный груз, что так неожиданно и со всей своей трусливой тяжестью упал на неё и, казалось, вот-вот раздавит окончательно. Джордж тогда вытерпел каждую её нападку, каждую её ложь и неправду, брошенную в лицо, сдержав себя так откровенно просто. Бились её слова крупным градом, когда Грейнджер кричала ему посреди затемнённой гостиной в Норе о том, что, если бы тот не оставил близнеца в тот роковой день одного, не было бы этой смерти и Фред был бы жив. Отчего он оставил его? Лучше бы промолчала. Теперь же Гермиона ясно ощутила свою долю потери, законную и основательную. Что толку говорить, когда всё, что есть — это тянущее и отдающее болью ощущение от засевших глубоко в мягкости тела щепок горести. Почему же нет Фреда Уизли? Гермионе на минуту показалось, что вот мгновение и он обязательно войдёт в эту комнату. Уизли войдёт и сядет на её постель так близко и так рядом, что можно будет ощутить его тепло, потом проведёт ладонью по её волосам и наконец спросит, что же так расстроило его Всезнайку. Грейнджер зарыдала ещё громче. Не придёт, Грейнджер. Её застал врасплох гнетущий ужас. Почему же она ему ничего не сказала вечером во вторник, кроме сухого и мерзкого приветствия. Она не проронила ни слова, когда тот заглянул в Нору забрать вещи, оставшиеся после своего переезда во второй этаж того магазина, что находился в Косой аллее. Грейнджер тогда была в гостях у семейства Уизли уже вторую неделю. Где же были её глаза, её сердце, болевшее до этого беспрестанно двое суток непонятной тупой болью, что она даже не подошла к нему, не взглянула, а грубо отвернулась и прошла мимо в другую часть дома? Почему она не подошла и не заглянула в его глаза, где наверняка увидела бы причину своей сердечной тревоги? Ты знала, всё ты знала, но промолчала, отвернулась, подлая гордячка. Дверь тихо скрипнула, а Гермиона, захлебнувшись совершенно в собственных всхлипах и рыданиях, не вслушалась в этот звук и пропустила мимо. Это мог бы кто угодно, всё равно. Грейнджер не могла самостоятельно встать из-за сильной слабости во всём теле и чувствовала: если сделает хоть одну-единственную попытку, то тут же упадёт обратно. Вошедший отчего-то медлил и не спешил обличать себя перед ничего не замечающей Гермионой. Прошла минута, в тишине которой были слышны лишь сдавленные стоны. Чего же ты ждёшь? Нельзя ждать. Время уходит. — Гермиона, посмотри на меня, — раздался голос, физически разрезавший это тягостное молчание. Грейнджер как-то слишком сильно вздрогнула, но ещё не повернулась. Как такое возможно? Ей на минуту показалось, что прозвучал тот родной голос. Галлюцинации. — Гермиона, прошу, — и опять этот голос, который она уже было приняла за проявление болезни. На её плечи тут же опустились чьи-то тёплые руки. Это был Джордж. Теперь Грейнджер видела его ясно перед своими глазами, как видела все остальные предметы в комнате. — Джордж? Ты так бесшумно вошёл. Что с тобой сталось, Джордж Уизли? Уизли выглядел очень плохо, но решительности в его глазах было так много, что это испугало Грейнджер. Этот знакомый влажный блеск и острые, цепкие взгляды вгоняли в тревогу и проявлялись в первых признаках сильнейшей апатии. — Гермиона, ты должна выслушать меня сейчас предельно внимательно. То, что я скажу, является очень важным для тебя. Только не перебивай. Грейнджер заставила себя сесть на постели, подобрав ноги под себя. Всё это стоило ей больших усилий, но она, закусив губу, решилась терпеть. Уизли тут же встал на колени возле самой её кровати и, схватив руки Гермионы в свои, быстро и сбивчиво заговорил: — Грейнджер, ты никогда не знала даже и половины. Никто из нас и не собирался тебе ничего рассказывать. Это было наше, это было личное, а ты в самом начале казалась непредвиденным обстоятельством. Джордж замолчал, но потребность говорить была сильнее. — Я должен рассказать всё так, как было. Знать ты обязана, ведь ты его любила, — голос ему изменял, но Уизли не обращал на это внимания. — Я знаю это наверняка. Началось всё незадолго до того, как ты так бесцеремонно ворвалась в наше убежище, заявилась и, сама того не зная, поставила нас перед выбором. Ты знаешь, что такое зелье «Обманка», Грейнджер? Ты должна знать. Ну-ка, вспомни. Гермиона, разумеется, была не в том состоянии, чтобы вспоминать что-то из курса Зелий за прошлый год. Она слышала об этом зелье и знала, что оно запрещено, ибо последствия всегда оказывались одни и те же. — Вид Оборотного, Грейнджер. Вспомнила? Курс шестой, том второй учебника Зелий, из секции запрещённых, подкласс Гибридные. Ты же знаешь его принцип действия? «Обманка» не только даёт тебе другую внешность, но и впускает тебя в чужие мысли, чувства, разрешает буквально войти в чужую память, вспомнить и пережить каждое воспоминание так, будто это твоё собственное. Оно настоящим образом перешивает тебя, перекраивает до самой предельности, когда даже родная мать не способна отличить своего отпрыска от его гибридного клона. Мы экспериментировали с этим зельем долгое время. Никто из великих умов мира сего до нас так и не догадался провести полный эксперимент над близнецами, поэтому мы решили стать первыми. Конечно же, нам хотелось избавить себя от неприятных последствий, которые неизбежно должны были проявиться: всё-таки в этот раз мы имели дело с психоделиками. Нам удалось внести некоторые коррективы в состав зелья, гипотетически мы избавились от депрессии и от маниакального чувства преследования. Зато теперь зелье позволяло превращаемому контролировать переходы от собственной личности к личности другого человека. Мы всё варили и варили его так долго, что просто не успели проверить его действие на себе, но это не так страшно. Грейнджер, я умоляю тебя, держи меня за руку и не отпускай, пока всё не кончится. Грейнджер услышала ясно лишь последние его слова. — Что не кончится? — её нижняя губа затряслась так нежно и очаровательно, что Джордж остановил на ней свой долгий взгляд. — Я выпил зелье, Грейнджер. Превращение возможно даже тогда, когда тот, другой человек уже мёртв. Ты увидишь его, родная Грейнджер. Формально это буду я, но кого интересуют формальности. Только прошу тебя, не отпускай мою руку. Его голос потерял твёрдость и переливался теперь очень звучно. После Уизли резко поддался вперёд и поцеловал Гермиону, совершенно онемевшую от предчувствия и душевного ужаса. Это был тот самый поцелуй. Тот самый-самый первый, который был так нелепо украден одним вечером в тёмной гостиной Гриффиндора. Такой же ненавязчивый и долгий, как и раньше. Гермиона, как и тогда, ответила слабо. Поцелуй прервался. Как описать то, что происходило дальше? Джордж претерпел все произошедшие с его телом метаморфозы стойко и храбро. Гермиона видела, как Уизли больно, как мучает его то, что происходит с ним, но она могла только тихо плакать и держать того за руку. Не отпускать, он просил не отпускать ни в коем случае. Не отпустит, она не отпустит. В конце концов Джордж замер в той же самой позе, в которой и был на момент самого начала превращения — стоя на коленях возле кровати, он склонил голову ближе к Гермионе. Грейнджер, держащая Джорджа за руку, заметила, что температура его тела несколько упала. — Джордж, — тихо позвала она. Ей не ответили. Уизли поднял голову. — О Мерлин, — вырвалось вдруг у изумлённой девушки. На неё смотрели другие глаза, те, что были с еле заметными голубыми крапинками, с выразительной сеткой мелких морщинок вокруг. Такие тёплые, такие добрые. Гермионе на мгновение показалось, что она не видела эти самые глаза уже многие-многие годы. — Фред, — позвала она ещё раз, в глубине души надеясь, что на её зов обязательно откликнутся. — Грейнджер. Гермиона, ни минуты больше не медля, бросилась на шею Уизли. — Я не верю, Фред, я не верю, — шептала она ему на ухо и ещё сильнее плакала оттого, что чувствовала знакомые руки, обнимающие её в ответ. Грейнджер не могла говорить внятно. — Грейнджер, ты соскучилась по мне? — вязкость голоса манила к себе всё больше. — С тобой всё хорошо? Ты плачешь? — Нет, Уизли, не хорошо. Да, Уизли, я плачу. Скажи мне, зачем ты пошёл в Лютый переулок один? Кто там тебя ждал? Гермиона теребила пальцами одной руки шов его свитера, сжатым же кулачком другой руки она часто постукивала по спине Уизли от охватившего её негодования. — Не плачь, Гермиона. Он был неплохой человек, да и это уже неважно. — Ты умер, Фред. Это ты называешь словом «неважно»? Это важно для меня, дурак. Она не видела его лица, но точно знала, что Уизли усмехнулся. — Прости меня, Уизли. Да, ты прав. Тот человек не виноват. Это я виновата. Я одна во всём виновата, — у Грейнджер началась истерика. — Что ты такое говоришь, малышка? Как ты можешь быть виновата? Успокойся, Гермиона. Неужели моя смерть причиняет тебя столько горя? Фред гладил её по спине, а она не могла разжать руки, чтобы взглянуть ему в лицо. — Да, Фред. Тысячу раз да. Грейнджер подняла свою голову и, стоя на коленях на кровати, оказалась лицом к лицу с Фредом, который в свою очередь уже сидел на постели. Их разделяли сантиметры. Красное и опухшее лицо её было некрасиво, но Фред не сводил с Грейнджер восхищённого взгляда. — Как ты хорошо сказала. Стало быть, ты меня любишь, Гермиона? Скажи мне правду? — Люблю, — буркнула она в ответ и опять упала в его объятия. — Так люблю, что не знаю, что мне теперь делать. Я не знаю, как справиться со всем этим. — Так ты меня обманывала, всеми силами показывая, всем своим видом давая мне понять, что я тебе не нужен. — Я обманщица, Уизли, и самая настоящая лгунья. И теперь я наказана за это. Грейнджер опять доверчиво заглянула Фреду в лицо. Он мягко, но как-то горько ей улыбался. — Поцелуй меня, Фред Уизли. Я хочу этого. Поцелуй так, как целовал тогда, как целовал меня раньше, — сказала вдруг Гермиона. Пылкий ответ Уизли не замедлил себя ждать. Его руки тотчас соскользнул с её спины на её талию. Фред целовал Гермиону так, как давно хотел это сделать, как хотел целовать тем вечером перед Рождеством на кухне; целовать так, чтобы она всё-всё поняла. Грейнджер поняла его, но больше не смела отстраниться. Всё её существо сошло до одних-единственных чувств и ощущений. Чувств и ощущений.