На закате этого мира

Венеция предстала передо мной одним из тех замечательных городков, где легенда или загадка сопровождает каждый дом и каждый тупичок. На протяжении многовековой истории город мало менялся, многие дома уцелели почти с момента их основания. Каждый новый век, каждое новое поколение вносит в Венецию собственные жизни и судьбы, становящиеся новыми легендами. Так или иначе, эти истории наряду с умопомрачительной архитектурой составляют важную часть образа древнего и бесконечно прекрасного города. Моя Венеция - не тот город любви, трагической красоты и смерти, образ которого услужливо разворачивают перед нами расхожие о ней представления. Это - город жизни, пестрый и яркий черновик самой себя, который пишется прямо на наших глазах и относится к себе, по видимости, не слишком серьезно. Дело в том, что Берт - парень, рожденный под небом Италии, взращенный волею случая, как морская птица, заброшенный, но все же счастливый в настоящем и верящий в будущее, этот девятнадцатилетний красавец юноша, беспрепятственно проводивший целые дни на каменных плитах Венеции, разумеется, не был новичком в любви, познав радости легких побед, череды побед надо мною, не раз выпадавших ему на долю, он бы уже истаскался и, быть может, развратился, если бы не жил в этом печальном климате и если бы природа не одарила его таким крепким организмом. Случайно он повстречался со мной, распевающим, и, чтобы поупражнять свой голос, он стал петь со мною при свете звезд целыми вечерами. Встречались мы и на песчаном взморье Лидо, собирая ракушки: он - для еды ( я серьезно, до сих пор не понимаю, как он питался этим), я - чтобы просто провести с ним вечер. И при всех этих встречах он казался мне таким добрым, услужливым и веселым, что я, не зная как и почему, сделался ему другом и двухнедельным спутником. Предоставленный своим бурным инстинктам , стремясь к наслаждениям, любя лишь то, что могло дать ему счастье, ненавидя все, что мешает веселью, жаждая жить и ощущая жизнь с необычайной остротой, он пришел к выводу, что любовники заставляют его испытывать все муки и опасности страсти, не умея внушать ему по-настоящему эту страсть. Однако, влекомый вожделением, он время от времени предавал меня, но скоро бросал любовников от пресыщения или с досады. После Венеции я направился домой, сменив цвет волос, от пепельно русого к иссине-черному. Поменяв взгляды и набравшись полной грудью воздуха новых впечатлений, я снова оказался дома, в библиотеке, где все негодования оставались позади, за старой, дубовой дверью.