Мы разбиваемся

До скрежета в зубах Лидия ненавидела белый цвет больничных стен. Они будто преследовали ее последнее время, и она, озираясь по сторонам, как-то слишком сжалась; тяжело, сквозь бьющуюся внутри тревогу, вздохнула. - Он будет в порядке, - пробормотал Скотт скорее для себя, чем для подруги, однако она расслышала и еле заметно кивнула. - Мистер Стилински! – вдруг закричала Лидия так громко, что Скотт отшатнулся от нее. Девушка, заметив знакомую фигуру в конце коридора, рванула к ней и не ошиблась: впереди и правда маячил отец Стайлза, набросивший поверх формы белый халат. - Лидия. – Мистер Стилински поймал ее на ходу, схватил за плечи, иначе она бы по инерции врезалась в дверь, которая была в двух шагах. - Стайлз… - беспомощно произнесла Лидия, и в ее голосе мужчина уловил столько тревоги, смешанной с чем-то бесконечно теплым, что даже на секунду опешил. – Что с ним? – прошептала девушка. - Небольшое сотрясение и пара ушибов, - к ее счастью, отозвался шериф. – Врачи сказали, что продержат его тут пару дней. С ним все в порядке, Лидия, - успокоил он ее. - Но что случилось? – не понимала она. - Кто-то перерезал тормозную трубку, - сморщился мистер Стилински. – Ты знаешь, Лидия, кто мог… сделать это? – он нервно закашлялся. Лидия отрицательно покачала головой. Нет, она понятия не имела, кто мог быть способен на такое. По крайней мере, последнее время они никому не переходили дорогу. Мог ли Стайлз влезть во что-то самостоятельно? Да, зная Стайлза – мог. - Ладно, это мы попытаемся выяснить, - вздохнул несчастный отец, успевший приобрести несколько седых волосков за этот сумасшедший вечер. – Хочешь зайти к нему? – предложил он. – Я собирался сам… но я могу уступить. Лидия с настоящей благодарностью посмотрела на него, а потом вдруг резко опустила взгляд. «Он мог узнать?.. Да откуда? – проносилось в ее голове. – Я ведь сама… только узнала». Мысли были чересчур теплыми, почти горячими – она перебирала их осторожно, словно боясь обжечься, хотя прекрасно понимала, что этой любовью она не обожжется никогда. Этой любовью к этому удивительному человеку. Почему-то было так интересно думать об этом. Маленький Стайлз в девять лет занимал ее качели. Взрослый – занимал ее сердце. Медленно, но очень верно. Подойдя к палате Стайлза, Лидия на секунду замерла на пороге, и слабая улыбка вдруг превратилась в такую счастливую, такую искреннюю – и в такую, которую сдержать было уже невозможно. - Давай же, - уговаривал Стайлз кого-то за дверью. – Ну, давай. Я же столько заботился о тебе. Пожалуйста, это очень важно. Ну давай же! Лидия приоткрыла дверь и тихо засмеялась – парень разговаривал с собственным телефоном, который наотрез отказывался включаться. - Я должен позвонить друзьям, чувак, - вздохнул Стилински, повертев средство связи в руках. – Они же волнуются и не знают, где я. - Ну, может, некоторые все-таки в курсе. - Лидия! – Стайлз выпустил из рук мобильный, и тот, сделав пару кульбитов, приземлился на пол. Лидия наклонилась и, подняв безжизненное средство связи, водрузила его на тумбочку. – Как ты тут оказалась? - Логичный вопрос, учитывая, что кое-кто был заявлен со мной в паре, - рассмеялась Лидия, присаживаясь на край его кровати. – На самом деле, Мелисса позвонила Скотту, поэтому мы с ним приехали. И твой отец тоже здесь, но он уступил мне привилегию увидеть тебя первым. Стайлз почему-то стушевался, кивнул как-то совсем подавленно и растерянно провел ладонью по взъерошенным волосам на голове. Может быть, ему вдруг стало неуютно. Нет, это точно – он ощутил себя не в своей тарелке. Это было странно. Очень странно. Лидия, которая постоянно улыбается и заходит к нему в палату первой. - Стайлз, мы можем поговорить? – она вздохнула. Она почему-то набралась смелости. Надо же, Стайлз набирался смелости девять лет. - Если ты про агентство… - Нет, я бы хотела поговорить о нас. Лидия выпалила это единым духом, а Стайлз вдруг усмехнулся – удивленно, но как-то по-доброму. О нас. Разве они когда-то были этим целым, в которое объединяют себя любящие пары? Разве существовало когда-то это зыбкое мы Стайлза и Лидии? Наверное. Он не был уверен. Но ему казалось, что оно все-таки было. В том мимолетном поцелуе во время панической атаки, или в том поцелуе, что был таким же спонтанным, но уже далеко не мимолетным. А может, это мы просто всегда объединяло их. В их дружеских [или нет] объятиях; или в том танце, когда Лидия высматривала Джексона в толпе, а Стайлз был так счастлив, что не замечал этого. Может быть, это загадочное мы было всегда с ними? Или, по крайней мере, существовало в голове Стайлза. О нас. Он бы тоже хотел поговорить о них. Еще месяца три назад – точно. Да. Но… сейчас? - О том, что произошло… тогда. Лидия выразилась не самым понятным образом, но Стайлз хорошо разобрал смысл – она хотела поговорить о той странной ночи, которая понесла за собой так много. И она имела право говорить об этом. Потому что он – поцеловал первым. Потому что он прошептал, что отца дома нет. Но она ведь поехала. Без слов села в его джип и, пока он открывал входную дверь дрожащей рукой, сорвала с него рубашку. Эта часть гардероба бы валялась на крыльце к приходу отца, если бы Стайлз не проснулся утром случайно. - Если ты хочешь выяснить, кто из нас виноват, то немного поздно, Лидия, - почему-то произнес Стайлз. Он даже не собирался выдавливать из себя эту горькую иронию. Он еще помнил, как после той ночи они не разговаривали несколько дней. Будто привыкали друг к другу заново. Это было так странно, но им не хотелось обсуждать это. Наверное, если бы не свалившееся обстоятельство – они бы совсем потерялись. Отвернулись бы друг от друга. - Нет… нет-нет! – Лидия снова улыбнулась, и это совсем не понравилось Стайлзу. Хотя эту улыбку он всегда любил. – Я… что-то чувствую. Она не сказала «люблю». Это было бы слишком громко. Слова бы обожгли обоих. Она сказала «что-то». И это все равно оказалось громко. Может, у Стайлза заложило уши. Он снова понял смысл ее путаной речи. Стайлз совсем не хотел подбираться к этой теме. Ему вообще не улыбалось длительное копание в самом себе. Он бы хотел разложить свои чувства по полочкам; но пока все внутри будто бы было перевязано его толстыми красными нитями. Ничего неясно. Одно Стайлз знал точно – Лидию он любил. Это было не «что-то». Это было оно. То самое. Когда раз и навсегда. Хотя ничего абсолютного и не существует на свете. Но Стайлз Стилински, кажется, может с легкостью опровергнуть эту глупую теорию – его чувства абсолютны. Его чувства к этой девчонке, которая сидит сейчас перед ним – такая с виду уверенная в себе, а внутри (он знает это несомненно точно) напуганная до смерти. Он может угадать испуг по той напряженной улыбке, которая скользит по ее губам. А еще ее ладони крепко сжимают подол красного платья, и Стайлз знает: она напугана не чувствами… она напугана им самим. Его молчанием. Стайлз любил Лидию. И ее неуверенное что-то отзывалось в его насквозь измученном сердце чем-то очень теплым; чем-то очень настоящим; чем-то совсем родным. И Стайлз бы хотел ответить ей чем-нибудь хорошим. Или поцеловать. Но в жизни этого парня была и другая девушка. И он первое время не мог понять, как она вообще сумела понравиться ему. Но она вошла в его жизнь – и он не был уверен, что хочет теперь продолжать жить без нее. Стайлз любил Лидию. Но Малия была ему очень дорога. Нет, он понимал, что «очень дорога» это далеко от «люблю». Это вообще не сочетается с любовью. Очень дорога может быть и машина. Или вообще хорошая оценка за тест. [Да, у Стайлза всегда был странный ассоциативный ряд] - Я тоже… тоже чувствую, Лидия, - охрипшим от волнения голосом произнес Стайлз. Ладони Лидии скользнули в его руки, и он сжал их. – Уже очень давно. Ты знаешь. Я говорил тебе миллион раз. - Еще когда в третьем классе читал мне Байрона, которого я еле понимала, - вдруг улыбнулась Лидия. - Я? Байрона? – Стайлз, кажется, поразился. – Ах да… - припомнил он. – На день святого Валентина. Мы учили его с мамой. – Он грустно улыбнулся навстречу своим детским воспоминаниям. – Это она посоветовала. Сказала, что девочки любят стихи. Только не учла, что нам всего девять. - Ты долго учил? – полюбопытствовала Лидия. - Четыре дня, - признался Стайлз. – Все время забывал слова… мне казалось, я такой глупый. Зато, когда выучил… мама была очень рада. Знаешь, что она мне тогда сказала? Лидия отрицательно покачала головой. Откуда же она могла знать? - Что если я, непоседливый и не особо увлекающийся литературой, учу ради девочки стихи четыре дня, значит, эта девочка того стоит. – Стайлз на секунду сомкнул веки. Он слишком ценил эти хрупкие воспоминания о самой дорогой и единственной, чтобы делиться ими с кем-то. Ему всегда было больно вспоминать. Нет, не то чтобы больно… Было чуть горечи, что разъедала изнутри, но с ней он справлялся. И еще была грусть – такая светлая, что иногда ослепляла. В такие моменты парень вдруг ощущал тяжесть – совсем небольшую, но очень значимую. Ему казалось, что это невидимые руки мамы вдруг опускаются на его плечи. – И знаешь, Лидия… - справившись с собой, вздохнул Стайлз. – Она ведь была права. Да, если в третьем классе ты учишь ради нее стихи Байрона, а сейчас лежишь и делишься воспоминаниями о матери [которыми ты не делился еще ни с кем, Стайлз] – эта девочка того стоит. И ради этой девочки ты снова и снова будешь готов на все. - Ребята!!! В палату вдруг ворвался Скотт – очень взбудораженный и очень счастливый. - Рад видеть тебя живым, приятель! – Он хлопнул Стайлза по плечу, и тот улыбнулся. – Мне только что позвонила Кира! - Будешь делиться с нами подробностями своей личной жизни, МакКол? – насмешливо сощурилась Лидия. Она была не рада, что их так резко прервали. - Скорее вашей! – фыркнул Скотт. – Ну, не тормозите! – возмутился он, заметив на себе их удивленные взгляды. – Выборы!! – Он произнес это с такой гордостью, будто сам баллотировался – причем не в Короли школы, а в президенты Соединенных Штатов. – Вы выиграли! У вас больше половины голосов! Вы сделали всех, ребята, даже находясь за территорией школы! Лидия и Стайлз улыбнулись навстречу друг другу. Эта – такая, вроде бы, важная – победа смотрелась довольно блекло на фоне всех их чувств. На фоне его «люблю» и ее «что-то». На фоне тех воспоминаний, что становились их общими.