mermaid lullaby

#np well honey here comes a lullaby your very own lullaby

Чжунхон скитался по холодным вечерним улочкам, как бездомный, или на голову больной, или потенциальная, самавиноватая жертва, или какой-нибудь ещё отвратительный ярлык. Густой сумеречный воздух, казалось, можно было потрогать - тёмно-синяя вуаль, наброшенная чьей-то рукой на город, прохладная и гладкая на ощупь. Чжунхон посмотрел на часы мельком и понял, что ещё немного - и он опоздает к эфиру. Его личному эфиру. Который сейчас был ему необходим куда больше, чем любые лирические описания родного прогнившего городка поздно вечером и цветные тряпки вместо воздуха. Чжунхон прибавил шагу. Вот вдалеке показалась до боли знакомая многоэтажка. Чжунхон всё ещё жил там даже после отъезда родителей, которые должны будут скоро вернуться ("Скоро", - говорила в трубку мать, а Чжунхон даже через километры проводов чувствовал запах её дешёвеньких духов). Чжунхон ещё ускорился. Но потом замедлил шаг - он проходил мимо припаркованных машин. Он знал, что находится внутри каждой из них; знал, какие фотографии развешены в кабине каждого водителя; знал, какие брелки-ароматизаторы свисают над лобовым стеклом; чем обычно заполнены задние сидения; чем живут владельцы этих машин. Последнего Чжунхон точно не знал, но мог догадаться. Называйте это как вам угодно, - хобби, увлечение или помешательство. Чжунхон заглядывал в каждую машину, изучая содержимое, как любопытный мальчишка изучает пойманную букашку, прежде чем отпустить или раздавить, - если только, конечно, владельца не было рядом. Вот эта машина пары с детьми - семейный синий автомобильчик, на задних сидениях которого вечно раскиданы игрушки. Голубые солдатики для мальчика и куколки, разряженные в розовое, для девочки, конечно же. Вся семья на фотографии в рамочке около руля: улыбаются фотографу, счастливые. Рядышком припаркован автомобиль обеспеченного мужчины. Чжунхон в марках машин не разбирался (его интересует только содержимое), но наверняка эта конкретная не копейки стоит. Сквозь тёмные стёкла мало что можно разглядеть, и Чжунхон всегда думал, что это идеально описывает её владельца. Что такой богатый человек мог забыть в этом районе? Может быть, он ездит к любовнице, или что-то в этом роде. Место родительской машины пустовало, но Чжунхон легко мог вспомнить, что же внутри - ароматизатор воздуха, от запаха которого тянет блевать, в виде ярко-розовой ёлочки болтается на каждом повороте; внизу между передними сидениями всегда стоит початая бутылка с водой, из которой ему никто не разрешает пить; папино гнетущее молчание и мамина извечная болтовня. Ничего из этого не стоило столько же, сколько, например, плюшевая собачка на соседнем с водительским кресле в автомобиле одинокого взрослого человека. Потому что от родительской машины отдавало фальшью, дешёвой розовой резиной. Вдруг чжунхоново сердце начало отбивать совершенно другой ритм. Что-то вроде сумасшедшей тарантеллы. Он увидел автомобиль, которого раньше тут не было. Ноги сами понесли Чжунхона к машине; он даже совсем позабыл, что ему светят неприятности, если владелец автомобиля будет внутри. Но кабина пустовала, а ликование и нетерпение осветили лицо подростка, как только он подобрался ближе и с на миг замершим сердцем заглянул внутрь. Но окна машины были затемнены так, что даже при всём своём огромном желании Чжунхон не смог бы увидеть ничего. Он едва ли не прижался носом и губами к стеклу, оставляя на нём бледные, быстро исчезающие следы своего дыхания. А он ведь уже подумал, что нашёл тот самый автомобиль, который так долго искал. Он перекинул сумку через плечо и побрёл домой. Одна фара у машины мигнула - но этого он уже не увидел. * Сбросив рюкзак и куртку на пол и переступив через них, Чжунхон быстрым шагом прошёл в свою комнату, даже не включая свет. Луна уже успела выползти из-за облаков, и вся комната была залита её тусклым, будто полинялым, светом. Подросток на корточки присел около прикроватной тумбочки и обхватил пальцами старый радиоприёмник. Он быстро начал крутить гладкую ручку в разные стороны, вглядываясь в цифры на маленьком сером окошке, пытаясь поймать нужную волну. На шестьсот тринадцатом помехи и шумы исчезли, и наступила тишина. Чжунхон слегка отодвинулся, садясь на пол и напряжённо вслушиваясь, будто ожидая чего-то. Когда стрелки на настенных часах остановились на половине одиннадцатого, из приёмника раздался мягкий щелчок, а затем понеслось чудо. Чуть хрипловатый и достаточно низкий - настолько, чтобы заставить Чжунхона приятно вздрогнуть всем телом - голос произнёс: - Вы слушаете русалочье радио. А затем добавил: - Привет, Джело. Сердце подростка заколотилось, а по губам невольно расплылась улыбка: - Привет, Химчан. Давно не слышались. - Со вчерашнего вечера? - насмешливо ответил Химчан, - что ж, это долго. Надеюсь, ты не умер от ожидания? - Почти, - признался Чжунхон, опуская взгляд - так, как будто мужчина мог его видеть. Из приёмника донёсся тихий смех, впрочем, короткий. - Всё ещё не нашёл то, что искал? - спросил Химчан хрипло и низко. Чжунхон сначала опустил голову, а затем сказал так тихо, что даже человеку, стоящему рядом с ним в комнате, тяжело было бы расслышать: - Нет. Из запылённых динамиков донёсся шорох, и Чжунхон на автомате протянул руки, стирая пыль с приёмника, и с начинающим ворочаться внутри раздражением подумал о том, что он каждый чёртов день чистит это радио, но пыль на нём и не думает исчезать - так, как будто она давно стала его частью. Химчан сказал прямо из-под его ладоней: - Ты ведь знаешь, что я верю в тебя. Чжунхон со вздохом поставил радиоприёмник обратно на тумбу: - Да, Химчан. Я знаю. * Иногда Чжунхону казалось, что он часами может лежать на полу и говорить с Химчаном. Иной раз щекой он собирал грязь, но ему было, в общем-то, всё равно, хотя периодически он тёр лицо тыльной стороной ладони (бирка на запястье болталась каждый раз) и рассеянно разглядывал серые разводы на побелевшей от отсутствия солнца коже. Под кроватью у самого угла притаился таракан, и Чжунхон думал, что он, возможно, живой, но таракан всё не двигался с места, и Чжунхон решил, что он умер. - Ты давно уже ищешь его, верно, Джело? - спросил Химчан. - Верно, - одними губами произнёс Чжунхон, но Химчан услышал - он всегда слышит. - И всё-таки не можешь найти? - продолжил он. Чжунхон откинул голову назад: - Не могу. Ни мужчину, ни женщину. Ни старика, ни ребёнка, ни подростка, ни взрослого. Может, он ещё не родился; а может, он уже давно умер. Чжунхон тоскливо водил пальцами по полу. Сумерки почему-то не желали отступать. Сине-серые тени раскрасили комнату гуашевым месивом, и всё вокруг казалось однотонной, неумело изображённой иллюстрацией к какой-нибудь захудалой книжонке. - Химчан, я теряю надежду. - Не надо, - мягко сказал Химчан. - Помни, что я с тобой. Чжунхон горько усмехнулся: - Только ты у меня и остался. А потом Химчан запел - так, как пел все те холодные, неуютные вечера, которые были до этого. Неожиданно высоко для его голоса, слишком надрывно, разрезая нутро на части и - успокаивающе. Чжунхон закрыл глаза и поверил в то, что ему всё равно, найдёт ли он то, что ищет, или нет. На миг исчезли все ярлыки и бирки, впивавшиеся в кожу, вросшие под кожу и мешавшие жить. Химчан пел, и Чжунхон знал, что надежда - она всё ещё есть. Химчан пел совсем не как русалка, но Чжунхон всё равно не мог перестать его слушать. Чжунхон медленно засыпал. Химчан пел ему колыбельную. * Чжунхону снилась свалка, полная старых машин с выкорчеванными внутренностями, оторванными дверцами, с безглазыми куклами, валявшимися на задних сидениях - их выломанные ручки безвольно свисали из кабины, а вымазанные облупившейся красной краской рты были приоткрыты в удивлении. Чжунхону показалось, что если он дотронется до них, то они в унисон выкрикнут что-нибудь пострашнее, чем "мама". Он шёл по мусору, как по песчаному берегу, проваливаясь иногда по щиколотку в хлам, но продолжая двигаться вперёд. Под ногами захрустела упаковка из-под сока, и он почти что наяву смог увидеть - (усталая девушка проходит мимо, закусывая в зубах трубочку, и в воздухе на мгновение чувствуется запах абрикосов, а на бирке у неё на запястье написано что-то ужасное) - но потом всё исчезло. Он пнул банку из-под колы, и та с бряцаньем и лязгом устремилась вниз по мусорному холму. Чжунхон съехал вслед за ней, и хлам царапал его ноги через джинсы. Один автомобиль был больше похож на собственный скелет, опрокинутый на спину, и единственная его шина смотрела в пасмурное серое небо, как один слепой глаз. У другой полинялой оранжевой машины облупились бока и были выбиты стёкла; Чжунхон заглянул внутрь, но не увидел ничего, кроме темноты. У следующей были оборваны чехлы, и красные лохмотья свисали с сидений. Чжунхон посмеялся сам над собой - что он вообще здесь пытается найти? Если уж в реальной жизни он не может достичь того, что нужно, то во сне, который больше напоминает кошмар, тем более ему не светит ничего. Потом он наткнулся взглядом на машину, которая была ему знакома. Та самая, новая. Ноги внезапно отказались слушаться, и Чжунхон мучительно медленно двинулся к автомобилю, такому же в точности, каким он запомнил его сегодня вечером. Наконец провёл пальцами по дверце - тёплая, будто живая и даже отозвавшаяся на его прикосновение. Чжунхон дёрнул её на себя, неловко заваливаясь назад, и в тот же миг из кабины вылетела стая белых птиц, оглушая и ослепляя его хлопаньем крыльев. А затем он проснулся. Пол был холодным и жёстким, ничуть не согретым его телом. Из радиоприёмника раздавался тихий шорох, словно кто-то по ту сторону перебирал документы, занимаясь нудной бумажной волокитой. Чжунхон осторожно вдыхал и выдыхал, и пыльный ком под кроватью зашевелился от его дыхания. Он поднялся, сев, и уставился на приёмник. - Химчан, ты тут? - позвал он. Ни звука в ответ; но Чжунхону показалось почему-то, что Химчан просто кивнул. Чжунхон вздохнул, вытер пыль с кончика носа и посмотрел в окно. По-прежнему было темно, как будто он заснул всего на несколько секунд; но, если честно, он не мог вспомнить, когда было по-другому, да и было ли? Время словно постоянно текло от шести часов вечера до двенадцати ночи, а потом чья-то рука нажимала на "сброс", и всё начиналось сначала. Чжунхон решил забыть и забить. - Химчан, ты вещаешь только для меня? Снова неясный шорох, затем: - Да, Джело. Только для тебя. Твой личный утешитель, твоя персональная колыбельная. Чжунхон улыбнулся: - Заботливо с твоей стороны. Химчан вновь зашелестел чем-то, а затем спросил: - Хотя, если быть честным, когда я начинал наш первый эфир, я не думал, что всё будет настолько плохо. Чжунхон кошкой растянулся на полу, думая о том, что если он начнёт плакать, то, может быть, слёзы хоть немного сотрут эту грязь и пыль. - Хотел бы я увидеть их, - это раздалось из динамиков. Чжунхон криво ухмыльнулся: - Поверь, ты не хочешь. А потом стянул футболку через спину и бросил на кровать. О, если бы Химчан мог это видеть! Несколько бумажных и тканевых ярлычков, расположившихся прямо возле позвоночника, делая его похожим на пугающего робота из киберпанка. Болтающаяся на запястье бирка, ещё один ярлык - на другой руке, чуть пониже, ещё один мешался под коленкой. Чжунхон никогда не мог разобрать, что на них написано - зато это было прекрасно видно другим. И тогда уже необязательно знать, что написано на свисающих с тебя ярлыках - тебе выкрикнут это в лицо. В уголках глаз скопились невольные слёзы, больно обжигая. - Каково это - жить с этим? - спросил Химчан, каким-то волшебным образом зная, о чём Чжунхон думает. Подросток стёр слёзы прежде, чем они пролились. - А все живут, - нарочито равнодушно сказал он. - Но ведь люди - не одежда. Чжунхон с трудом сглотнул - в глотке пересохло. - Возможно. Но их тоже изнашивают, а затем выбрасывают на помойку. - Справедливо. Каждое слово давалось с трудом. Чжунхон перевернулся на живот, кожей чувствуя холод. - А у тебя их нет, - тихо произнёс он. - Нет, - согласился Химчан, - и, если честно, я не представляю, как можно жить в мире, подобном твоему. Наверное, это очень пустой, неприветливый мир. - Именно так, - снова перевернулся на спину, глядя в потолок и улыбаясь в никуда, - я хочу уйти отсюда. - Нельзя, - мягко произнёс Химчан, - ты должен бороться. Ты найдёшь его. Чжунхон шумно выдохнул. - Найдёшь человека без ярлыков. Человека, который не боится, что в него будут тыкать пальцами и выкрикивать издевательства. Человека, который выбивается из стереотипов. Человека, который ждёт, чтобы ты его нашёл. После каждого предложения Химчан делал паузы, и в эти моменты Чжунхон умирал. * За окном, кажется, пошёл дождь. Тяжёлые капли барабанили по карнизу и стеклу; капли-озерца быстро сливались в шумные, бескрайние реки, которые стекались прямо под веки Чжунхону - или так ему казалось. Чжунхон лежал на боку, вслушиваясь в дождевую дробь. Тоже, в своём роде, колыбельная. - Почему не ляжешь на кровать? Чжунхон дёрнулся: - На полу жёстче, но это не даёт расслабиться. Можно сосредоточиться на своих мыслях. - А тебе и необходимо расслабиться, - отозвался Химчан, - иначе ты себя убьёшь. Чжунхон промолчал. Дождь прекратился столь же внезапно, как и начался. Слышен был только стук капель, срывавшихся с карниза на землю. - Ложись на кровать, Джело. Чжунхон дёрнул на себя покрывало, обрушив его вниз и закрывая ноги. Без майки становилось холодно. Он свернулся клубочком, локтями и коленями скребя жёсткий пол. Замер, приоткрыв ткань и разглядывая синяки на своей коже. - Спой мне, Химчан, - попросил он, пытаясь сохранить тепло, - спой мне колыбельную. И Химчан запел. Чжунхону на миг почудились гитарные аккорды - неужели у Химчана есть гитара? Низкий, хрипловатый, временами надрывающийся голос клонил ко сну. Химчан не был русалкой, но он был способен подарить Чжунхону долгожданный покой; покой, которого ему так не хватало. Чжунхону казалось, что радиоволны обволакивают его и погребают под собой, но ему было всё равно - до тех пор, пока Химчан ему пел. Лёгкие наполнились водой. Чжунхон шёл ко дну с улыбкой на лице. * Когда Чжунхон проснулся вновь, за окном было всё так же темно. Впрочем, на этот раз ему не снилось ничего, кроме темноты. Холод обжёг тёплую ото сна кожу, когда он выпутался из-под покрывала, и ему пришлось накинуть футболку. Чжунхон прошлёпал босыми ногами к тумбочке и взял в руки радиоприёмник: - Химчан? Ты здесь? - Я всегда здесь, - отозвался Химчан, и на миг в его голосе Чжунхону почудилась какая-то тоска, - что-то случилось? - Я думаю, что время стоит на месте, - нервно сказал Чжунхон, присаживаясь на краешек кровати, - на улице темно так же, как было, когда я пришёл домой. Он мог услышать тихий химчанов выдох - хотя тот был легче крыла бабочки. - А ты можешь вспомнить, было ли светло хоть когда-нибудь? Чжунхон напряг память, но вспомнить не смог. - Может быть твой тёмный, помешанный на ярлыках мир никогда и не знал солнца? - предположил Химчан. Чжунхон покачал головой и поставил радио обратно на тумбу. - Это невозможно, - произнёс он. А затем: - Зачем я вообще вышел из дома сегодня? - А кто сказал, что ты выходил? Чжунхон замер. - Но ведь я пришёл обратно. Я пришёл домой. - Пришёл, - подтвердил Химчан, - но, возможно, с этого и начался твой путь. Чжунхон медленно сполз с кровати на пол и уткнулся лицом в полинялое покрывало. Он уже ничего не понимал. Рука сама собой дёрнула ящик комода. Лязгнули пустые банки из-под газировки, ударившись о деревянный край. Какие-то старые, неумело, но искренне накарябанные рисунки; неизвестно чьей рукой плетёные фенечки; безымянные ноты для пианино с карандашными пометками на полях; кукла, вестник из детства, изрисованная зелёным фломастером; ржавые, хищно разинувшие клюв ножницы. Что это? Чьё это? Чжунхон не знал, а Химчан, скорее всего, не знал и подавно. Чжунхон так резко задвинул ящик обратно, что всё содержимое внутри зашумело. В воздухе долго ещё витала пыль, высвечиваемая единственным лучиком света в комнате, льющимся непонятно откуда. А мой ли это дом? Чжунхон почувствовал себя неуютно. Он схватил приёмник и забрался под кровать, крепко прижимая его к себе. Зарождающийся панический приступ растаял в пыльной темноте. Радио на ощупь было тёплым. "Если Химчан со мной - значит, я дома". * Чжунхон проснулся под кроватью и с радиоприёмником, прижатым к груди, как плюшевый медвежонок. Возможно, это была игра его воображения, но радио словно дышало вместе с ним, всё ещё тёплое, по-своему живое. Чжунхон, поддавшись порыву, прижал его к щеке. Потом чихнул. - Проснулся? - прошелестел приёмник. Чжунхон выбрался из-под кровати, чудом не ударившись головой. Холодные сумерки всё так же мазали тёмно-синей краской чжунхонову комнату. Чжунхон бережно поставил радио на место и сел на пол рядышком - по привычке. - И надолго я застрял здесь с тобой, Химчан? - спросил он. - Кто знает, - отозвался Химчан, - может быть, до тех пор, пока ты не найдёшь то, что ищешь. В глазах Чжунхона снова защипало. - Ты найдёшь выход, - пообещал Химчан, - не сдавайся. Потом - нет, Чжунхону не почудилось, - раздались несмелые гитарные аккорды. Так у старины Лиса действительно припрятан инструмент, и, - о боже, - он действительно умел играть. Химчан тихо мурлыкал что-то себе под нос, и этот низкий звук умиротворял. Чжунхон пальцем провёл по матово блестевшему боку приёмника: - Ты только на гитаре умеешь играть? - Я люблю пианино, - отозвался Химчан, - но сейчас у меня его нет. Чжунхон вспомнил старые ноты с пометками. - С куклами тоже ты играть любил? - Сделаю вид, что я тебя не понимаю. Чжунхон фыркнул и потёр нос. Этикетка ударила его по подбородку. - Химчан, как избавляются от ярлыков на теле? Легла долгая пауза. - Не знаю, - ответил Химчан, - возможно, так же, как и от ярлыков на одежде. Чжунхона вдруг осенило. Он медленно отнял руку от радио. - Джело, в чём дело? - Мне кажется, я понял, - подростка забила мелкая дрожь, дрожь радости и практически мрачного предвкушения, - я понял. Если я не могу найти человека без бирок, значит, я должен им стать. Может, Химчан что-то сказал, а может и нет. Чжунхон не слушал уже в любом случае - он стремглав, с диким скрипом отодвинул ящик комода. Нет, эти ножницы были слишком ржавыми и не годились. Забыв задвинуть обратно ящик, Чжунхон помчался на кухню. Над продуктами, оставленными родителями, кружились мухи, но Чжунхону сейчас было всё равно - да и не был он голоден (всё это время). Поблекшие от времени алые с жёлтым цветы на кухонном шкафчике слепо пялились на него, раззявив лепестки. В стойке с ножами стояли прекрасные, острые ножницы, которыми родители ему пользоваться не разрешали. А не потому ли не разрешали, потому что боялись, что он станет свободным? Чжунхон вернулся к себе в комнату; он сел на кровать, дрожащей рукой ведя ножницы к бирке на запястье. Сначала надо покончить с ними, а уже затем попробовать обрезать на спине и под коленкой... - Джело? - обеспокоенно позвал Химчан. - Пой, - выдохнул Чжунхон, поддевая остриём прозрачный шнурок, отделявший его от долгожданной свободы, - пой мне. Химчанов судорожный вздох наполнил комнату шелестом помех. - Джело, я... - Пой, - повторил Чжунхон, отрезая бирку и с восторгом глядя, как она падает на пол. Из-под прозрачного пластика начало виднеться красное. Химчан послушался, и из динамиков донёсся его надрывный, не сильный, но настолько режущий голос. Чжунхон плакал от радости, выдирая шнурок. Первые красные капли окрасили нарочно-белоснежную простыню. Со вторым ярлыком всё было гораздо сложнее - он был пришпилен прямо к коже и, казалось, шёл изнутри. Чжунхон с ненавистью посмотрел на его потрёпанную ткань. Он не был модной футболкой, он не был бездушной игрушкой - он был человеком. Ему не нужны были этикетки. Заунывное пение Химчана стало ему фоном. Чжунхон откромсал ножницами уродливый ярлык, но концы его всё ещё торчали из кожи, всё ещё были внутри. От слепой, беспомощной ярости хотелось заорать. Чжунхон был готов пойти на всё, лишь бы просто, лишь бы не было... Ножницы взрезали кожу, как рисовую бумагу, и кровь полилась вниз, как бесконечный ниагарский поток. Чжунхон не чувствовал боли, не чувствовал ничего, кроме колоссального неудовлетворения, готового сожрать его изнутри. Чёрт возьми, нет, он всё ещё остался на нём, в нём, его просто не должно быть, я должен его... Я должен должен должен должен. Чжунхон повторял бесконечную мантру, - вслух или про себя, это было неважно, - и продолжал резать ножницами запястье. Бешено колотящееся сердце выталкивало кровь из тела, но ему было плевать. Слёзы разочарования обожгли глаза. - Чжунхон... - Пой, - захлёбываясь, потребовал Чжунхон. И в тот момент химчаново пение полностью поглотило его - как всегда. Чжунхон тонул в синих волнах, полных кроваво-красной пены, задыхаясь каждый раз, когда солёная вода накрывала его с головой, и как раз перед тем, как потерять сознание, смог увидеть скалу, облизанную и обтёсанную жестоким морем. Чжунхон увидел Химчана, поющего ему свою последнюю колыбельную. Потом Чжунхону приснился какой-то детский мультик про автомобильчики, а потом не снилось ничего. * Родители нашли его спустя пару часов - бледного, с едва ощутимым пульсом; кровь покрывала почти всю кровать. Отец был безмолвен, а мать рыдала в ладони, когда скорая забирала его. Рука с перерезанным запястьем свисала с носилок вниз, безжизненная - как у куклы. Ни у кого из них на коже не было бирок - ни единого следа. На пыльной тумбе стояло лет двадцать как сломанное радио. Он был жив. Он был - свободен.