Эмпатия

ломко-хрупко трескаются льдинки под подошвами скользко и мокро как было меж зовущих тебя бёдер, к которым ты так и не прикоснулся. дрожали стыки трамвайных рельс, и мои мысли дребезжали, снабжали голову сомнениями и страхами не напрасными, грязными и опасными. абрис губ восхитил — ярко, чётко чёрно внутри тебя и непроглядно но оболочка забрала моё сердце, растрепала его до очередной контузии. наши отношения были конфузом, и знать бы я тебя не хотела вовсе, чем залечивать бритвенный период счастья месяцами, годами, жизнями. заслуженно ли? наша боль не уникальна и бессмысленна, от горя в мире ничего не меняется, только мается он и пополняется всеобъемлющим смыслом страдания. рыдать, раздавленной, унизительно. только где же сил взять, чтобы постановить себе и тебе: "царица", а ты лишь блеснувший в свете зайчик (клинок, вспоровший тревожную безмятежность) как я могу поверить, что вся твоя нежность и поцелуи в кончики пальцев за любой крошечный порез и без — нелюбовь? что же тогда, получается, ею называется? мой чёрный змей в чёрной траве. я строила одинокий сад, и пускай ему никто не был рад, там было тихо и почти хорошо, стабильно и заранее решено, каково будет "завтра" и куда отправится "вчера". но я сама позвала тебя. присела и протянула руки, а ты свернулся кольцом вокруг запястий, ластясь. зла не желаю, но осуждаю. пепелище после игрищ с чувствами не прощаю ни тебе, ни умершей в твоём лице надежде. если бы всё стало, как прежде: без тебя и моей глупости, я бы не пожалела. без двух букв всё тлело, тленно тело огрубело и задеревенело зато было живо и не носило ожоги от спичек — только пару вредных привычек. теперь волочить очередной груз, а руки отнялись ещё десятилетие назад. и ты плестись за мной будешь верным призраком, пока не прогоню, проказу, из чертогов разума. на прощанье прошу: "разберись в себе". разберись. в. себе.