Эпилог
28 августа 2014 г., 22:21
"My body is a cage that keeps me from dancing with the one I love. But my mind holds the key."
Свет льется сквозь цветные витражи горной рекой, бежит по отрогам ручьем гибким, звонким, чистым и переливчатым, ясно-холодным, падает с отвесных скал - и разбивается о стены церкви тысячами искрящихся брызг, милосердным дождем, облекает каменные стены, поросшие мхом и вековой пылью, в золотой янтарь. Летят лучи острокрылыми кометами, к земле стремятся, обнимают ее, греют и стрелами речистыми, тугими, звенящими влетают прямо в распахнутые настежь двери. Здесь двери почти всегда раскрыты навстречу миру, солнцу навстречу, и даже в дождливые дни и февральскую непогоду сияют издали во мраке свечи на алтаре; усталый путник видит - здесь он найдет кров и покой. Городской монастырь, в стенах которого Стив мальчишкой проходил обучение, был огромным и гулким, с пустыми пролетами арок, словно косматый зверь, замерший в мрачном ожидании, или полуживой склеп, куда входишь до времени, в нем свет падал длинными лентами, ложился на пол парчой и все равно не мог осветить всех темных углов. В родных местах Стива все не так. Деревушка тут горная, маленькая, из тех, где каждый друг друга знает и всегда поможет, по утрам петуха слышно с обратной стороны околотка, и с высокой яблони всю деревню можно проглядеть от края до края. И церковь тут тоже - родная, под стать своим прихожанам. Она совсем маленькая - от порога до алтаря и четырех взрослых мужчин, вытянувшихся вдоль по проходу, не уместилось бы, но больше и не надо - паства-то необширная - зато опрятная и звонкая, тонкой башней с единственным колоколом тянущаяся вверх. На рассвете мерные удары колокола вплетаются в звонкую трель, что плетут ткачи-соловьи, а пролетающие под облаками аисты подхватывают ее и уносят вдаль, на вершины Гарца. И в самой церкви свет не лежит широкими лентами, не танцует косыми линиями по стенам - словно солнечные лучи в мутной речной воде - нет, церковь вся залита золотистым светом, пронизана им, словно горный хрусталь, словно кадка, полная меда, и стены будто истончаются, прозрачными становятся, просвечивают - здесь нет места тьме, прячущейся по углам. Улыбаются святые, протягивают теплые, нагретые солнцем, держащим их за ладони, смолой пахнущие, деревянные руки, танцуют в янтарном воздухе караваны былинок, прибывшие с вершинных полей, медью рассыпаются солнечные зайчики. Церковь стоит на отшибе, под нависшей скалой - и сама будто врастает в камень, растет из горы - чистейший, горный хрусталь, дорога к ней - совсем короткая, церквушка на самом краю деревни - искрится золотом и переплетается травами. Здесь Стив чувствует себя на своем месте. Не так уж тяжело было выпросить разрешение покинуть паству городского монастыря и вернуться к родной земле, хотя, казалось бы, они недалеки друг от друга, какая разница - слава и влияние Стивена уже начали распространяться не только за пределы города и окрестных земель, но разносились с пением птиц, с ветра дыханием все дальше и дальше по княжеству, так что люди из ближайших деревень и городов стали приезжать послушать удивительного человека, выходящего из рамок былого учения, противопоставляющего себя Святой Матери Церкви - и одновременно действующего во благо Ее. Такое сильное влияние, учитывая пагубную ересь, что проповедовал отец Стивен, представляло реальную опасность для Церкви, но и сжечь его как еретика не представлялось никакой возможности: удивительно, но люди, подчас не принимая его учения - догмы официального мировоззрения, диктуемого Папским престолом, годами вбиваемые в темные, непросвещенные крестьянские и рабочие умы, не так-то просто было поколебать - все равно защищали его и готовы были стоять не на жизнь, а на смерть. Он был их символом, их героем. Возможно, потому что он был тем слугой Божия, который действительно всего себя посвятил Богу - а значит, людям, потому что Бог в каждом из нас - а не своим честолюбивым устремлениям. Потому и сделать с ним было ничего нельзя - легче терпеть бунт одного, который и бунтом-то не является - отец Стивен, к полному замешательству высших санов, и не пытался начать вооруженное восстание - чем реальное сопротивление многих масс. И собственное желание Стивена продолжить служение в глубинке стало отличным выходом из ситуации. Многие удивлялись и недоумевали, как, даже не будучи согласным с ним, люди продолжают верить в него; кто был поумнее, понимали - все дело в честности. Он слишком, кристально честен, настолько, что не замолчит правду даже тогда, когда это может грозить его сану и жизни; это притягивает к нему людей - и это его и погубит. То, что когда-то было лишь первыми, несмелыми мыслями, неловкими ростками, робко пробивающимися к свету из тьмы, теперь разрослось в широколистный дуб, полный сил в изумрудной кроне и длинных узловатых корнях, и под сенью своей он готов дать тень и приют любому нуждающемуся. Его неуверенные в юности помыслы, шаткое мировоззрение, готовое в любой момент опрокинуться вверх чашей неба и вдребезги разбиться от первого дуновения Святой Церкви или собственных сомнений, ноне обрело силу и опору, проросло в него, укрепилось, привычным стало, как будто никогда он не знал другого взгляда на вещи. Все так же Бог для него - отец, а не пастырь, бесконечно любящий родитель, и все также Бог - есть любовь. Церковь говорит, что Господь Бог - это суровый каратель, Он возвышен и величественен, оторван от всего земного, и люди, ничтожные люди, хоть и созданы по Его подобию, являются лишь рабами божьими и должны страшиться того дня, когда спустится Он на белом коне судить нас за грехи наши, и три Всадника будут идти за Ним. Стивен думает - никто не знает, кем является Господь Бог, хотя на самом деле знают все, ответ лежит на поверхности - Он в нас, Он есть мы, и если люди созданы по образу и подобию Его, то Стивен хочет быть его достоин, и, как любящий сын, он старается делать все, чтобы Отец мог им гордиться. Не потому, что иначе Он будет любить его меньше, Он любит всех детей одинаково, нет такого греха на земле, который омрачил бы Его любовь и который бы не был прощен - потому что Он уже простил их все, но самому Стивену хочется знать, что он достоин такой любви, и созданный по подобию, он тянется, тянется к этому свету. Для него Господь светел и любящ, Его руки распростерты над миром не карать - обнять. И нет для него разницы между детьми, они все равны - христиане, мусульмане, язычники, как бы они сами не видели его - с терновым венком на голове или объятым пламенем и молнией; Он един для всех, и все едины для него. И еще Стивен думает - ни один любящий родитель никогда не причинит боли своему ребенку, а значит, не существует ни Ада, ни Чистилища, ни Судного дня. Ад каждый человек создает сам в своей голове - Стивен знает точно. Может, и Люцифера никогда не существовало, и не падал он с неба - а если и пал, то с самого начала прощен. Все прощены. Стивен верит в это, и ему больно смотреть, как извращенной, искалеченной религией Церковь подчиняет себе людские умы, но он не собирается поднимать восстание. Если все люди едины и равны, и крестовые войны являются лишь ужасной, кровавой глупостью, положенной на удовлетворение честолюбивых интересов Пап и королей, то чем лучше восстание? Если все люди едины и являются детьми Божьими, то чем сам Стивен будет лучше, если пойдет против своих братьев и сестер? Мир, оплаченный реками крови - мертворожден, да и смена нынешней курии не имеет смысла. Убрав всех этих властолюбивых, жадных священнослужителей, стоящих на самой вершине Церкви, дела не решишь - пройдет сто лет, канут в небытие поколения, помнящие восстание, и все вернется на старую колею. Но изменить само сознание людей, показать, что вера может приносит любовь и счастье, а не только страх и боль - вот что действительно важно. Поэтому Стивен не стремится навязать свои взгляды, он просто рассказывает, а кто захочет - тот прислушается. И когда его едко спрашивают, откуда он сам может знать, что Господь именно такой, каким Он ему представляется, Стивен отвечает - ниоткуда. Но он верит в это, и тогда он чувствует себя правильно, так, как и должно быть. В конце концов, он преданный священник, и паства под его защитой живет привольно и радостно. На могиле матушки Стива из года в год цветут эдельвейсы. За прошедшее время Стивен изменился не только внутренне, но и внешне. Ему пришлось задержаться в Палестине на пару лет, сначала из-за череды случайных обстоятельств (все случайности не случайности, думает Стив), потом уже по собственной воле, когда, как и отца Эрскина, который с радостью пригласил его жить у себя, очаровала Стива гортанная перевязь магометанского наречия и горячие ветра пустыни. А из Святой земли он вернулся уже другим человеком - теперь у него прямая спина, высокий рост и широкие плечи, сильные, крепкие руки и выносливый организм. Он изменился настолько, что по прибытии в родную деревушку спустя почти двадцать лет, как покинул ее семилетним мальчишкой, ему пришлось доказывать всем старым знакомым, что он и тот тощий, вечно больной Стив Роджерс - один человек. Силы и здоровья у него теперь хоть отбавляй - он постоянно помогает жителям деревни с тяжелой работой, таскает воду из колодца, колет дрова, убирает с крестьянами урожай в поле, зимой и летом купается в холодной горной реке, взял на себя все церковное хозяйство. Даже сейчас, в сорок лет, сил у него столько, что иногда он заготавливает дрова просто так, даже когда их предостаточно, только чтобы деть куда-нибудь излишнюю энергию, бурлящую внутри. Многие говорят, что это дар Божий за его праведную жизнь, но Стивен думает - нет, не дар это, да и не нужен ему такой дар, он научился любить то, что имел; не дар это, но помощь, ведь он лекарь человеческих душ, и когда умирающий не может подняться с кровати, он сам идет к нему в холод и слякоть, чтобы подготовить к последнему пути, и ледяной ливень, способный когда-то свести его в могилу, не причиняет Стивену никакого вреда. Годы текут мимо него - нет, не рекой; обнимают его океаном, бьются о скалы неистовыми волнами, и он держится на поверхности, цепляется за искристую пену, один посреди холодного, северного моря. Столько лет прошло, но он так и не смог изгнать его из своей головы, это море в нем, вокруг него, под ним, над ним, бесконечное синее море, он в первый раз увидел его семилетним мальчишкой на монастырской скамье - и пропал, и он знает, там, внизу на дне, куда тянет его тина морская, лежат мертвые ласточки и провожают его пустыми глазами. И иногда он сам закрывает глаза и тонет, камнем идет ко дну, и тогда ласточки проплывают над его головой, плывут в дальние страны, откуда уже не вернулись однажды. И не вернули. Его сердце полно любовью к Богу, ко всему миру - потому что Бог - и есть весь мир, эта любовь переливается через него, плещется через край, делает его таким полным, и цельным, и правильным, и все так, как и должно быть, и дышится всей грудью, но остается кое-что, что отравляет его сознание, его самого отравляет, сбивает сердце с ритма и захлебывает его кровью. Другая любовь, неправильная, горькая, соленая, морем этим полная, с песком и тиной на языке, темная, алчная, мертвая с самого начала, долгие годы Стив старался изгнать ее, вытравить из себя, потому что Бог есть любовь, но в этом - в этом нет Бога, потому что Бог - жизнь, а она мертва. И он не мог понять - почему, почему, Господи, почему до сих пор она травит мне душу, почему я не могу, Отец? А потом наконец понял. Никогда эта любовь не была наказанием - как и его новое, здоровое тело, она служила путеводной звездой в его пути, потому что он должен помогать людям, вести заблудшие души к свету. Невозможно полюбить свет, не познав тьму. И он смиряется, он привыкает, он понимает. Эта любовь, такая несуразная, такая неловкая, такая тяжелая, не прорастает в него, не прикипает, не вплавляется, наконец, он понимает, что она и есть его суть, она все, из чего он состоит, он весь. Она в нем - такая же нужная, как воздух, и такая же постоянная, вечная составляющая его жизни, маяк в холодном море, сердце моря, она всегда есть и всегда будет. И никогда Стивен от нее не уйдет и не изгонит - потому что невозможно изгнать самого себя. Но за долгие годы это чувство перестает быть таким горьким, таким невыносимым, полным боли и сожалений, из темного монстра, алчного, черного, жаркого, оно перерождается в ласточку. Раньше ее сломанные крылья истекали кровью; теперь они заросли, но она уже никогда не сможет летать, и он оберегает, защищает ее, уродливую, некрасивую и нежную, трепетно-беззащитную, носит в самом сердце. Она и есть его сердце. Стивен смиряется, но, как и его матушка, никогда не смотрит на горизонт и не ждет. Он стоит посреди прохода, на прямом луче от двери к алтарю, спиной к воротам, и смотрит, как разливается солнце по каменным плитам. Златоводная, солнечная река, бегущая по отрогам, наполняет собою церковь, несется шумно, разбивается о его ноги, и брызги оседают на рясе янтарными зайчиками. Порой Стиву слышно, как звенит и смеется в смолистой лесной тишине это сладкое солнце. За спиной он слышит шаги. Чуть слышно, напряженно касается каменного пола кованый рыцарский сапог, поступь тихая, осторожная, но тяжелая и трудная, так ступают люди, которых вес собственных дел на плечах давит вниз, как будто земле уже трудно носить их - достаточно они обагрили ее чужой кровью, взятой насильно. Стивен оборачивается. Перед ним стоит монах-рыцарь. Обычное походное облачение - Стив отмечает тонкий слой пыли, покрывший одежду: рыцарь явно только что с дороги - ловят блики наплечники и наручи, латные перчатки, блестит на солнце кольчуга чешуей морского левиафана, и на ней - запыленная белая накидка с черным крестом посередине - орден Святой Марии Иерусалимской. Сам рыцарь довольно высокий и крепко сбитый, с плечами широкими, но сутулыми, тянущимися, гнущимися к земле, в каждом движении - резком и точном, словно разящий меч, идеально отточенное оружие - скользит сдерживаемая сила, дикая и опасная, так ведет себя не человек - зверь, готовый к атаке. Он обманчиво спокоен, поза расслабленная и дружелюбная, но Стив видит, что мужчина предельно напряжен и сосредоточен, он весь - как натянутая до предела струна, и кисть покоится на рукоятке меча. Волосы у незнакомца довольно длинные, до плеча, удивительно даже, что ему позволено такие носить - их и в хвост не уберешь, и под шлемом мешаться будут. И борода у него короткая - даже не борода вовсе, а сильно отросшая щетина. Но больше всего Стивена поражает лицо. Иссушенное, заостренное, бледное - нос, словно очерк вороньего клюва, и черные крылья разлетаются острыми скулами над запавшими щеками. Губы острые, режущие, искусанные, на какой-то миг Стиву кажется - улыбнется, и там будут волчьи клыки. Глаза тонут в темных кругах, словно отражение луны под толщей мутной воды, и когда глаза эти, темные, пронзительные, холодные, смотрят прямо на Стива из-под длинной челки, у него холодок пробегает по спине. Ни дать ни взять, дикий, ожесточенный хищник, взгляд голодный и шальной, оторванный какой-то, сумасбродный, и Стивен не знает, что нужно пережить, чтобы иметь такой взгляд - холодный и неподъемный, как мертвое тело. Не хочет знать. Рыцарь замирает посреди церкви, на фоне залитой солнцем арки ворот - словно в пролете иконы, свет облекает его в золотую парчу, обволакивает янтарным сиянием и кидает на пол длинную тень, он весь - темное пятно в океане солнца, черный столп, ожившая тень. Призрак. Он оглядывает внутреннее убранство церкви и не смотрит на Стивена, но тот чувствует на себе этот тяжелый, холодный, пронзительный взгляд, его бы с плеч снять, стряхнуть, но руки от него немеют, и Стиву кажется - куда бы он ни пошел, всюду за ним этот взгляд устремится, через стену пройдет, бездну разверзнет, море найдет. Стив ждет, когда незнакомец, наконец, соизволит начать беседу, но церковь вязнет в тишине. - Добрый день, - наконец нарушает молчание Стивен, неотрывно смотря на рыцаря, желая - и боясь - чтобы он вернул ему взгляд. Сам Стив всем своим видом излучает спокойствие и уверенность, широко расправляет плечи, дышит полной грудью - истинный пастырь, верный защитник человеческих душ. Монах хмыкает в ответ на его приветствие, ухмылка тенью пробегает по острому лицу, убежав от искривившегося уголка губ, и прячется в росчерке ресниц, в глаза забирается по паутине глубоких - страдальческих - морщин в уголках. - Красивая у вас церковь, - наконец размыкает он губы. Стив успевает заметить линию удивительно белых зубов, - хоть и маленькая. - В храме имени Его важна не форма, но содержание. - Едва ли кто-нибудь думает так же, как Вы. Нынче у церквей в почете богатство галерей на фасаде, а не удобство паствы. - Любое здание, каким бы скромным или наоборот щедрым на внешние украшения не был бы его создатель, красиво лишь тогда, когда в него вкладывают душу. А души человеческие прекрасны в самой своей сути. Они как сад - и сад становится по-настоящему красив только от долгого одухотворенного целью труда, такого, например, как возведение храма Его на благо собственной паствы. Рыцарь ничего не отвечает и продолжает скользить задумчивым взглядом по легкокостному своду, вздохами распахнутой грудной клетки улетающему вверх, но Стивен успевает заметить еще один острый укол ухмылки, сверкнувший ему белым оскалом и тенью убежавший в глаза. Во всей его повадке Стиву видится что-то знакомое, неуловимое ощущение, гнездящееся в вороньем силуэте между напряженным изгибом запястий, закованных в латные перчатки, и иссушенным очерком лица. Так чувствуешь нечто знакомое в краях, которых никогда доселе не знал, будто был уже здесь - быть может, видел во сне; или ветер, как старый приятель, ласково оглаживает лицо, кружится с запахом давно утерянного детства, но не тот это ветер, Стивен чувствует - холодный, тяжелый, дурманящий, молнией покалывающий на губах, он что-то страшное, что-то необузданное ведет за собой. И скоро грянет гроза. - И что же, Вам здесь комфортно? - Лучшего не стоило и ожидать. - И никогда не хотелось перебраться в место полюднее, паству побольше? - У меня была такая возможность, но не для того я выбрал духовное призвание, чтобы гоняться за мирскими благами. - Стали новой легендой всей Тюрингии, будучи священником в монастыре местного торгового городка, а потом по собственному желанию ушли в ссылку в эту затерянную в горах деревушку, - монах ловит удивленный взгляд Стива и криво улыбается. - Да, я знаю, кто Вы, отец Стивен. Я давно слежу за Вами. Во всей Германии теперь трудно найти человека, который бы о Вас не слышал. Стивен быстро возвращает себе самообладание. Этот человек далеко не первый и вряд ли последний, кто навещает их деревню, только чтобы посмотреть или поговорить со Стивом. Интересно другое: для чего именно он приехал - порицать или слушать? По лицу рыцаря Стив ничего не может ничего прочесть - одни лишь глаза да колющий оскал поблескивают иногда за завесой волос и тени, возникающей от бьющей ему в спину волны золотого света, и от этого Стиву - и неуютно, и раздражающе-волнительно, и еще сильнее ощущение встречи один на один с бешеным зверем, сорвавшимся с хозяйской привязи. - В наших краях нечасто встретишь братьев Ордена святой Марии. Вы приехали, только чтобы взглянуть на меня? - А что если и так? Интересно посмотреть, как выглядит человек, осмелившейся бросить вызов всепожирающей громаде Римской Церкви. - Вас это беспокоит? - Меня? Нисколько. Мы же с Вами, в какой-то мере, находимся на одной стороне. - Странно слышать такие слова из уст брата военно-монашеского ордена. - А Вы разве не слышали о событиях Шестого крестового похода? - Слышал, и предостаточно, хотя порой трудно отделить правду от вымысла. - Тогда Вы должны быть осведомлены о действиях нашего недавно почившего Великого Магистра. Несмотря на то, что, будучи монашеским орденом, мы в первую очередь должны подчиняться Папскому Престолу, он выказал свое полное подчинение императору. А в условиях отношений, сложившихся между Папой и Императором, - рыцарь опустил голову, пряча усмешку в тени, но это не смогло скрыть неожиданно веселой улыбки, хоть и довольно кривой. Вся эта ситуация, видимо, его изрядно веселила, - мы, по сути, восстали против самого Папы. - И вы не боитесь возможного наказания со стороны Рима? - Должны были бы, если бы Великий Магистр обладал меньшими талантами, чем он располагал на самом деле, мир его духу. А сами Вы, раз Вам неугодны методы Святой Матери Церкви, - Стивен про себя восхитился той неуловимой, но ощутимой издевательской интонацией, проскользнувших в ровнопроизнесенных последних словах, - не хотели бы встать на сторону Аахенского престола? - Я не стою ни на чьей стороне и принадлежу лишь Господу Богу. Монах вновь опустил голову, скрывая усмешку, но ничего в его облике не выказывало ни удивления, ни раздражения, ни радости - будто он того и ждал. На секунду Стивен опять почувствовал, как сгущается вокруг него воздух перед бурей, как молния покалывает на кончиках пальцев. Еле ощутимо, былой фантомной болью спирало грудь, и вязкая поволока, призрак, сквозивший в каждом движении незнакомца, все норовил поднять глаза и взглянуть на Стивена. - Вы только за этим пришли? - вновь спросил Стивен, подняв подбородок и с вызовом смотря на собеседника, кивком головы намекая на предыдущее предложение. - Что? Нет, конечно. Рыцарь на секунду вскинул брови, будто удивляясь глупости заданного вопроса, а потом вздохнул, как перед прыжком в воду, и опустился, рухнул почти - стремительный обвал, оползень в далеких отрогах - на колено, снимая латную перчатку с руки - только одну, быстрой, юркой мыслью отметил Стив. Левая рука так и осталась закована в железо, скупая на движения, резкая и какая-то безжизненная, словно не своя. В этой позиции лицо незнакомца оказалось еще больше затемнено, и Стив невольно подумал - если зверь захотел бы сейчас на него броситься, то даже при явном преимуществе положения Стивен не смог бы ему помешать. И не сможет. Никогда не мог. Рыцарь чуть приподнял голову, впрочем, продолжая скрывать глаза за челкой, и Стивену оставалось лишь ловить этот темный, глубокий отблеск в догорающем закатным золотом воздухе, как когда-то давным-давно пытался ловить молнию в банку. - Mea culpa, святой отец. Исповедуйте меня. - Вам не кажется слишком тщеславным приехать сюда, только чтобы исповедоваться у меня? Гордыня - один из самых тяжких грехов. - Разве можно делить грехи по степени тяжести? Грех - это грех, каким бы он ни был. Что до тщеславия - может, в чем-то Вы и правы, но мне кажется, что только Вы и можете меня понять. Как уже понимали до этого, - последние слова, скорее всего, были намеком на предыдущий разговор, но для Стива они прозвучали раскатом грома, гулом близкой грозы. - Я слышал, Вы отказываетесь давать отпущение грехов? Стив кивнул, и впервые за все время беседы по его лицу проскользнула лукавая улыбка. - Церковь считает, что слугам Церкви, как посланникам Господа Бога на земле, даровано право прощать чужие грехи, но ведь все мы люди, и викариями Господа мы тоже провозгласили себя сами. Никто не имеет право решать - отпустить чьи-то грехи или нет. Да и в любом случае это не имеет смысла. - Почему же? - рыцарь бросил на него быстрый темный взгляд исподлобья, обжегший его, словно укус каленой стали. - Потому что все наши грехи уже прощены. Господь Бог страдал за нас на кресте и простил нам все грехи наши. Нет смысла прощать то, что и так уже давно омыто Его милосердием. К тому же, как показала мне моя служба в том самом городском монастыре, большинству людей нет дела до отпущения их грехов. Моего ответа на исповедь они уже не слушают - торопятся домой к хозяйственным хлопотам и голодным детям. Главное для них - поведать свои горести тому, кто выслушает их и поймет. Соседи, друзья и даже близкие могут не понять или обругать, я же представляюсь им безусловно всепрощающим, всепонимающим собеседником, который всегда услышит и никогда не предаст. Им главное выговориться, зная, что их услышали, доверить тайны тому, кто сможет даже самое постыдное превратить в свет. И я всегда стараюсь помочь. А в чем Вы хотите покаяться мне? - О, в бесстыдно многом без преувеличения. Даже не знаю с чего начать, я уже говорил, что вряд ли стоит делить грехи по степени тяжести, но если придерживаться подобной системы, то любой из них уже давно должен был утащить меня камнем прямо в преисподнею, - голос у рыцаря отстраненный и одновременно горький, но Стивен видит, как он смеется, все в его облике окрашивается этим едким и вызывающим, беззвучным смехом, такое ощущение, будто вся ситуация вызывает у него лишь бесконечное веселье, только больное какое-то, безумное. И этот гортанный, беззвучный смех, оползнем рассыпающийся по полу, отдается у Стива в голове грохотом северных волн, что бьются и разлетаются о скалы. - Я убивал. - Полагаю, Вы говорите об убийстве иноверных. Вы ведь были в Шестом походе? - В Шестом не был. Но я был одним из тех первых тридцати братьев, что отправились в двадцать шестом году в Пруссию, когда Великий Магистр все же откликнулся на призыв Пястов. И с тех пор, не считая редких рейдов обратно в земли Империи по набору новых братьев, я все время живу там. Неверные, о которых я говорю - их языческие племена, хотя и в Пятом походе я убил немало. - Тогда Вам должно не о чем беспокоиться. Римская Церковь не считает их за людей, и хотя Ваш Орден, как Вы сами сказали, остается в подчинении Папского престола лишь формально, он ведет религиозную войну против язычников под его эгидой. - Но сами Вы против подобного отношения. - Если Вы действительно интересовались моими взглядами, как изволили заметить в самом начале нашего разговора, то должны знать мою позицию. Я верю, что все люди - дети Божии, и все мы едины для Него, так же, как Он един для нас, независимо от того, каким Он сам предстает в наших головах. То, что язычники видят Его по-другому, не делает их людьми больше или меньше нашего. И во многих стычках Вы участвовали? - В большинстве. - Позвольте поинтересоваться - Вы поэтому не сняли перчатку с левой руки? Боевое ранение? Впервые за все время разговора на лице монаха проскользнуло что-то, что отдаленно было похоже на удивление - он явно не ожидал такого вопроса. Но потом он улыбнулся, наклоняя голову набок и облизывая пересохшие бледные губы. - Верно. Я был взят в плен самогитами несколько лет назад. - Самогитами? - Как Вы знаете, прусский народ не объединен в одну общность. В общей сложности, они насчитывают одиннадцать разных племен. Самогиты - самые жестокие из них. - И Ваша рука... - Искалечена. Но я могу ей прекрасно управлять, так что не стоит заострять на этом внимание, - незнакомец передернул плечом - скорее бессознательный жест, чем нечто преднамеренное и на секунду нахмурил брови, так что в лице промелькнуло что-то беззащитное. Стивен счел за благо вернуться к исповеди. - Как бы там ни было, убийство иноверных не должно Вас волновать, ведь Вы же ведете святую войну во славу девы Марии, не так ли? - в голосе Стивена проскользнуло едко-горькие нотки, что не пристало иметь достойному пастырю людских душ. А потом он остановился и пристально взглянул на коленопреклонного собеседника - и замер на вздохе, когда тот вернул ему взгляд, блеснув хищными, темными глазами. - Или Вы сами не согласны с отношением Церкви к язычникам? - Я же сказал Вам, святой отец - возможно, Вы единственный, кто может меня понять. А это мой второй грех. Я лгал. Я лгал мыслями и лгал действиями. Возможно, я лгал даже в тот момент, когда приносил присягу в качестве нового брата ордена. И все это так знакомо, так ярко, так до боли, и не в словах даже дело, не в отзвуке голоса другого, такого же хриплого, но более молодого, более звонкого, более живого - в движениях, в еле заметном повороте головы, презрительном искривлении губ, злобном прищуре глаз, в движениях неконтролируемых, в искреннем отвращении, столь сильном, что оно переливается через край и волнами бьет, вырваться пытается из узких рамок тела. Стиву хочется закрыть глаза, чтобы не видеть, чтобы неправда. Он в оке бури, буря вокруг него, бесконечная, страшная, неудержимая, неистовая в своей красоте, а он - в абсолютной тишине, в мертвом спокойствии, невредимый в самом сердце грозы. Но скоро стены рассыпятся в прах, и буря обрушится на него со всей силой милосердного истребления. - Вы говорите о неподчинении идеям Святой Матери Церкви? - Я говорю о неподчинении идее Бога. А вот этого Стивен не ожидал. Он даже замирает, как был - на вдохе, с чуть приоткрытым ртом и изумленно смотрит на собеседника. И, возможно, даже этого уже просто - слишком. - Вы не верите в Господа Бога? - А почему я должен? К этому нет никаких явных причин: за всю жизнь я не видел ни одного достоверного доказательства его существования, зато имел сомнительное счастье наблюдать и даже прикасаться как минимум к четырем разным копьям Лонгина. И ни раза он не проявил себя, никак. А разве это не то, что милосердный Бог должен делать? Помогать нуждающемуся, ободрять отчаявшегося, омывать благодатью верующего? С самого раннего детства моя жизнь раз и навсегда была отдана ему, связана с религией, повенчана с Церковью. И я старался, я правда старался, я пытался любить его, но он, кажется, не захотел любить меня в ответ. Он отнял у меня единственное, что я мог попросить, всего один раз, когда я действительно нуждался, он не дал мне и этого. И даже когда я лежал на жертвенном камне самогитов, обагряя своей кровью их капище, и их жрец нависал надо мной с ножом, Бог так и не явился мне. Я остался совсем один в темноте, - в словах рыцаря тонкая горечь, еле ощутимая, но крепкая, словно корни горы, такой она бывает не от легких ран, нет; так невыносимая, удушающая, выжигающая боль, похожая на разряды молнии, постоянная, как небо над головой, в какой-то момент становится чем-то привычным и даже родным, неотделимым, врастает в самую суть. У нее привкус соленой воды и мягкость прикосновений - сутаной она ложится Стиву на грудь, и нечем дышать; она колет, словно тончайшая игла на ветке шиповника - и в самое сердце. Но от того, с каким отстраненным спокойствием произносит рыцарь последние слова, у Стива холод проходит по коже, завывает зимняя вьюга по позвоночнику. - Не вижу смысла тратить свое время на Бога. - В Бога верят не ради помощи, каких-либо благ и даров, - через силу выдавливает из себя Стивен, удивляясь, что голос его не дрожит. Вокруг земля дрожит и трясется от громовых раскатов и вспышек молнии. - Я знаю. Вы верите, что Господь Бог - отец всем нам, и все мы - его дети. И как, помогает? - Да. - В чем это выражается? - Я предан Господу Богу, как любящий сын предан своему родителю, и мое сердце полно любовью к нему, чистой, светлой любовью. Иногда мне кажется, что я не могу удержать ее в себе - да я и не пытаюсь, она переливается через меня и обнимает все вокруг. Я люблю мир, потому что весь мир - есть Бог; и наоборот, я люблю Бога, потому что люблю весь мир. - Но что это любовь дает Вам? - С материальной точки зрения - ничего. Но с ней, в ней, я чувствую себя правильно, на своем месте, чувствую себя частью этого огромного мира. Мне хорошо в этой любви. А Вы должны понимать, что нет ничего лучше, чем быть в гармонии с самим собой и со всем миром, - Стив смотрит на коленопреклонного рыцаря, взглядом скользит по каждой черточке, жадно глядит, неотрывно, ищет - и боится найти, он так долго боролся, он думал, что смог пережить это, смог обуздать свое море, удержать его в берегах, но вот он снова - беспомощный и слабый, задыхающийся, и поднимается в нем темная, алчная волна, и она тоже - ищет. Заходится сбоящей трелью сердце, спотыкается через раз, такое же больное и мукой черной пропитанное, мазутом захлебывающееся, как многие годы назад; шевелится в нем ласточка, расправляет крылья, смотрит жадно - наглядеться не в состоянии, когда Стиву глаза хочется закрыть руками, словно в детском кошмаре, он не хочет, не может - и готовится радостно запеть, но Стивен не хочет, чтобы она пела - ее сломанные крылья заросли и перестали истекать кровью, но, будучи изломанными, они поранили ей горло, и теперь вместо звонкой песни слетают у нее с губ лишь уродливые, мертвые хрипы. - Ох. Конечно, - говорит рыцарь, скорее сам себе, и кривой ухмылкой перерезает лицо пополам, обнажает извилистые корни морщин. У Стива от этой улыбки - кровь в горле, и собственное сердце хочется выблевать. - Что ж, вот мы и подошли к третьему моему греху. Может, поэтому Бог и не смог полюбить меня - ему нужно чистое сердце, полностью отданное ему. Алчный, жадный до людишек божок требует только полного подчинения, искреннего самосожжения, а мое сердце уже было полно другой любовью, неправильной, по взглядам этого Бога, сатанинской. Хотя Ваш Бог, ее, наверное, принял бы, - рыцарь вновь кривится, режет самого себя улыбкой, размыкает губы с таким усилием, будто не делал этого лет семьдесят. Уголки опускаются вниз. - Не мог я этому Богу принадлежать, потому что уже принадлежал другому - тому единственному, кому никогда не нужна была моя любовь. - Он поднимает голову, смотря на Стива в упор, глаза в глаза - перетекает в Стива стылая зима, восточное море, оледенелые дубы и жертвенный костер, алтарь, маслянистый от крови, холодно, тихо, темно. Лицо все равно прикрывают пряди волос. - Вы все правильно поняли, я говорю о содомии. И тогда он впервые широко улыбается, так что у Стивена волосы на затылке дыбом встают. Это не горькая ухмылка и не едкая усмешка, это улыбка, то, что должно быть ей; движутся бескровные пухлые губы, раздвигаются уголки, тянутся в разные стороны - в оскал, лицо щерится оскалом, обнажаются белые зубы - острые клыки, готовые впиться в горло. Стивен смотрит и видит северного, бешеного зверя, искалеченного не снаружи - изнутри, с ума сведенного гиблым жаром в собственной голове, коленопреклонного перед ним. Сейчас этот зверь готов защищаться, сорваться, броситься, взять свое - ты ведь видел его уже раньше, смотри, разве не этого ты хотел, разве не этого желал по ночам, это ты его создал - он не рычит, но Стиву кажется, он чувствует, как вибрируют каменные плиты от утробного рыка, как содрогаются стены, и солнечные лучи, испуганные, съежившиеся, потускневшие, стремятся спрятаться в тень, как солнце за окном прячется в землю. Вот во что перерождаются его мертвые ласточки? И самое страшное во всем этом то, что его лицо, пересеченное звериным оскалом, не перестает от этого быть человеческим. Стив смотрит, глотает жадно коленопреклонный образ, в церковной зале, залитой последним светом солнца - темно-янтарным, багровым, кровавым светом - ожившая черная тень притягивает его взгляд, как Вифлеемская звезда, как самый яркий маяк, он не может, не хочет, не может оторваться - так же сильно, как не хочет смотреть. - Все еще хотите слушать мою исповедь? - движутся губы, лязг оскаленных зубов, утробная вибрация. Стивен находит в себе силы только кивнуть. - Тогда Вы не будете против, святой отец, если я расскажу Вам все с самого начала? Возможно, это сможет облегчить мою участь и хоть как-то простить мне грехи мои, потому что дело ведь не в содомии, дело в нем. Никогда мне не нужен был другой мужчина, я и не смотрел на них так, никогда, и на женщин тоже - это всегда был он, всегда о нем, всегда к нему. Тихий вкрадчивый голос, урчание где-то в солнечном сплетении, розовый язык облизывает и обводит лунный серп оскала. - Меня отдали в духовную школу по настоянию моего отца, когда мне было семь лет. Сам он являлся министериалом, но был настолько привержен Богу, что, видимо, возомнил себя вторым Авраамом. Не могу сказать, что я был в восторге - будучи сыном рыцаря, я и сам видел себя на военной стезе, к семи годам я уже неплохо владел деревянным мечом. А, возможно, я не хотел идти в монастырь, потому что уже тогда чувствовал, чем все это закончится. У Стивена такое чувство, будто он спотыкается, пытается на месте удержаться, неосознанно задерживает дыхание, как перед прыжком - а потом падает, падает в бездонную пропасть, летит в бесконечности сквозь мысли и поволоку хриплого голоса, пролетает в зыбком сладком тумане, растворяется в синеве. - И я пытался быть набожным и искренним, как этого все хотели. Я верил Богу. А потом, в первый же день я встретил его - тощего слабого мальчишку с синими глазами, и когда сел рядом с ним и посмотрел ему в глаза - море обняло меня, захлестнуло с головой какое-то холодное, непокорное море, каким был он сам. Огромный океан бушевал в его птичьем теле и не гасил - разжигал. Стив летит, падает, качается на волнах бесконечности, проваливается вниз - прочь из этого мира. Спустя тридцать лет он наконец-то падает вверх. Вокруг не остается ничего - только холодная бесконечность и тихий горький голос. - ...но Бог не верил в меня. И из всех наказаний, которые он только мог придумать, он выбрал самое худшее - оставив меня в довольстве и достатке, он постоянно наносил удары по тому единственному, кого я пытался защитить. Он отнял у него все, даже здоровьем не одарил с самого начала. Как я мог любить Бога? Когда он уничтожал то, что я любил так искренне и самозабвенно?... Спускается откуда-то сверху, окутывает его, качает и разламывает на куски этот хриплый, больной голос. Стивену не нужно слушать эту историю - он и так знает ее всю наперед. Или, возможно, никогда по-настоящему и не знал. - ...а потом я почувствовал, что моя дружеская привязанность и желание оберегать превращаются в нечто иное. И тогда Бог отнял у меня последнее, что еще мог отнять, оторвав меня от дома и от сестры, единственной в моей семье, кто любил меня - он отнял его. Ему не нужна была моя любовь, она для него была порождением ада. Он свое сердце отдал Богу. Я отказался от этого жадного, лицемерного божка и держал свое чувство при себе, продолжая... Стивен падает и падает вниз-вверх, а над ним переливается и мерно шепчет спокойное северное море, обнимающее скалы холодными руками. Он закрывает глаза. - ...но в какой-то момент это стало невыносимым. Я больше не мог сдерживаться. Собственные мысли сводили меня с ума, да и он не помогал. Потому что я видел - видел - что он чувствует то же, но он бежал от этого чувства, боялся его - и боялся меня. Поэтому я вступил в Орден святой Марии и уехал в Пятый поход, пока еще не стало слишком поздно. Стив не хочет смотреть. Он ждал так долго, что перестал ждать вовсе - так бывает, когда хочешь чего-то слишком сильно, но не можешь получить и смиряешься, живешь дальше, а когда объект твоего желания сам приходит к тебе в руки - долгое время спустя - уже не чувствуешь радости, одну только горечь. Сейчас он понимает, что все его планы на будущее не имели под собой основы, что никогда он не знал на самом деле, что дальше делать, никогда не был готов, никогда не мог избавиться от этого подспудного страха, страха, тонкой линией пронизывающего все его представления о встрече с Баки после Пятого похода. И он не может, никогда не мог, сейчас это - вскрывать грудную клетку руками, выпускать мертвых ласточек и в небо кидать - пусть летят, пусть радуются жизни хладные тела. Ведь он понял, понял с самого начала, сам от себя прятал знакомые черты под дымкой неузнавания, хотя с первой секунды знал, кто пришел к нему, и с первой секунды знал, чем все это закончится. Тогда еще - тридцать лет назад. Но сейчас он не может смотреть, не хочет смотреть, он хочет глаза ладонями закрыть, спрятаться, как от детского кошмара, он просто не может, он... Он понимает, что все это время стоял с крепко зажмуренными веками. Он открывает глаза. - Здравствуй, Стив, - говорит Баки, подняв голову и откинув волосы с лица - обнаженный порезанный оскал, бешеная кривизна лица. Он почти готов засмеяться, и его смех будет - кровью захлебнувшийся рык. - О, даже не пытайся, разве не этого ты хотел? Так это все должно случиться, думает Стив: они друг против друга, один - коленопреклонный и бешеный, смертоносный, злобным зверем оскаленный, горькое безумие блестит на клыках, а второй стоит напротив и слова молвить не может, теряется, воздух губами ловит - и отпускает, не в силах вдохнуть. Это так они встречают друг друга спустя двадцать лет разлуки? В солнечном сплетении холодом мертвым тянет, отнимаются ноги, промораживает до самого сердца - у Стива воздух от боли вырывается из горла прерывистыми выдохами. Ласточка в его груди поет и крылья расправляет, распрямляет мертвые кости, заливается - ее песня срывается со стивовых губ пересохшими хрипами: - Баки, я... я... - начинает он, сам не зная, что хочет сказать. - Не надо, Стив. Ты думаешь, я не вижу, что ты боишься, что ты даже смотреть на меня спокойно не можешь? - Баки говорит это отстраненно, даже с насмешкой, дергается по кривой один уголок губ, но Стив видит, как сжимаются у него челюсти от злости. В голове у него - хаос, в голове у него - грязь, если он падал в бесконечность, то только что разбился. Но он не может молчать, только не молчать, тишина душит его и обвивается, в тишине Баки растворяется, Стив пытается уцепиться за шум в собственной голове и из роя обрывистых мыслей ловит единственную, такую неважную сейчас, хотя на самом деле - единственно возможную. - Почему... почему ты не отвечал на мои письма? Ты не получил их? - вопрос срывается с губ прежде, чем Стив успевает осознать, порхает на голых костях то, что покоя не давало годами, вскрывало рубцы на ранах. - Все до единого. Хватит лгать самому себе, Стив - на самом деле, ты не хотел, чтобы я ответил на них. Ты страшился того дня, когда бы я ответил хоть на одно. Да и к чему бы это привело? Сам подумай - что бы мы делали, если бы я вернулся? - Мы могли бы... - Мы ничего не могли бы. Ведь ты сам боялся вновь увидеть меня, ты знаешь это, и я знаю это, ты боялся, что я изменюсь, и боялся, что не изменюсь вовсе и вернусь обратно со всеми своими мыслями и взглядами, - тянутся издевательски слова, перекатываются на языке, словно палестинские камни в прибое, слетают с губ Баки стивовы мысли того времени, что он провел в Святой земле. - Ведь ты боялся меня - такого неправильного, алчного, сгорающего. Ты поэтому не дал нам и шанса, ни единой возможности? - Это было невозможно, - Стив с трудом двигает окаменевшими губами, выталкивает воздух со словами наружу, чувствует как от собственных слов на языке разливается едкая горечь - будто змея себя саму ядом укусила. - Невозможно? Как это могло быть невозможно? Ведь ты сам веришь, что Бог - есть любовь, что любовь - дар божий, она очищает и возвышает человека, и только через нее можно причаститься Богу. Стив распадается на части. Ему хочется самого себя обнять руками, схватиться за грудную клетку, удержать распахивающиеся ребра, схватить вываливающиеся органы, что осыпаются пеплом, прахом, пока не остается в настежь раскрытой, багрянцем сочащейся клетке одно захлебывающееся, изнутри себя выжигающее сердце. Но он не может, у него руки отваливаются, у него в костях течет собственный яд. Солнце за окнами почти село, и растут по церкви длинные тени, заползают в образовавшуюся пустоту внутри него, заполняют грудь, и вот снова - ему казалось, что он уже давно смог избавиться от всего этого, забыть, затоптать - но вновь он - темный, и алчный, дрожащий от гибельного жара, от черной болезни, раскрывающей крылья внутри, гасящей солнце в сплетении, клубком сворачивающейся внизу живота, он горит и задыхается, умирает, еле тлеет. На самом деле, Стив знает - это темнота не заползает внутрь него - она из него выходит, наполняет всю церковь, храм Божий, его тьмой, его грязью, его пороком. Баки напротив него, облеченный во тьму, увязший в ней, сросшийся - полыхает изнутри янтарным костром, блестит жертвенное золото в глазах, жар от него исходит волнами, а Стив - Стив тлеет и задыхается от собственной гари, съеживается, пеплом себя засыпает, умирает - это всегда было так? - Но эта любовь всегда была неправильной, с самого начала в ней не было ничего светлого, никакой надежды, никакого мира, - Стив выдыхает долго, рвано, чудом не хрипит, а потом замолкает на секунду - миг перед прыжком в бездну - и смотрит Баки в глаза. - Она с самого начала была мертвой. Мертворожденной. Баки смотрит на него - в нем ярость, и горечь, и жар - и не говорит ничего, но все в его облике смеется, насмехается над Стивом, и этот смех накрывает Стива оползнем. - А кто сделал ее такой? - цедит Баки, чуть не рычит, улыбкой режет губы. - Ты никогда не задумывался, что если Бог - есть любовь, то любовь не может быть ничем иным, как спасением? Она не может быть неправильной, потому что иначе неправильным будет Бог. Если любовь появилась, то она уже - благословение. Для меня эта любовь, любовь к тебе, была спасением, она была самым светлым, самым чистым и искренним, что я когда-либо знал. Она возвышала меня до небес - и не давала упасть вниз. В самые темные минуты жизни я в ней, в тебе, черпал силы. Даже когда у меня не было ничего, у меня был ты. А ты - ты не захотел, ты не дал нам шанса, тебе было легче искалечить ее - и меня - измарать в грязи, растоптать, чем правде в глаза посмотреть. Удивительно, как ты умудрился совместить в себе одновременно полное неприятие консервативных догм Церкви и слепое им подчинение. В итоге, оказывается, что я, не веруя, приблизился к Богу так же сильно, как ты отдалился от Него в своей неистовой вере, - Баки замолкает, на секунду закрывая глаза, будто переживая приступ боли - тень проходит по лицу, кривятся уголки губ, сильнее проступает морщинка между бровей - а потом поднимает голову и смотрит Стиву глаза в глаза, произносит раздельно. - Это ты сделал ее мертвой. Ты убил ее. Стив не дышит, Стив уже долгие, долгие годы не дышит - он лежит на самом дне северного моря и уходит под ил, тина межит ему губы. - Ты любил говорить, будто знаешь, что мое неверие - лишь напускная бравада, что в действительности я верю, и меня убивает диссонанс между словами и мыслями. Но хватит врать, Стиви, на самом деле, ты всегда думал, что Бога нет во мне. И тут ты был не прав. Я верил в Бога. Моим Богом был ты. - Баки ухмыляется, Баки смеется, Баки рычит - Баки не делает ничего, его лицо спокойно, мертвенно-спокойно. Пусто. - И я был готов любить тебя, как любят Бога, как ты сам любишь своего Бога - чисто, преданно, светло, не требуя ответа. Ты видел, как меня мучает желание, но, боже, Стив, мне было шестнадцать лет. Оно всех в этом возрасте мучает. А мне не нужно было обладание, я бы обошелся без него. Я был бы счастлив, проведя рядом с тобой жизнь плечом к плечу, как друг, брат, защитник. Но ты не захотел и этого. Тебе было удобно закрыться от всего мира, уйти в свою преданную веру, вариться в соку своей блаженной целеустремленности. Знаешь, почему я выбрал именно Орден святой Марии? Не иоаннитов, не тамплиеров, не меченосцев? Стив из последних сил поднимает взгляд , вопросительно мотает головой - его тело окаменело, он врастает в каменные плиты. - Это единственный орден, который выбрал объектом своего поклонения не Бога и не святого, но Богородицу. Женщину. Я ушел к ним, чтобы избежать любого упоминания о Боге, любого упоминания о тебе, - только тут Стив, сгорающий, тонущий, гибнущий Стивен, замечает, что Баки уже давно стоит. Все также напряженный, натянутый, сдерживающий себя - и океан у себя внутри, пламенеющий, искры гуляют на концах длинных волос - или это отблески закатного солнца из двери позади. Солнце у Баки в глазах, шипящее и кровавое, опускающееся в море, и мир переворачивается с ног на голову. - Я вырвал себя из твоего сердца, потому что ты этого хотел. Я никогда не переставал любить тебя, ни разу я не посмотрел на другого мужчину или женщину, потому что это всегда был ты, и всегда будешь ты. Но даже в самые трудные времена, когда мне хотелось умереть, когда я не знал ничего, кроме мрака и боли, когда погибал в дельте Нила, когда тонул в кульмских болотах и когда пытками меня выворачивали наизнанку самогиты, и я только и мог, что повторять: Стив, Стив, Стив - даже тогда я держался и не возвращался обратно. Потому что ты не хотел, чтобы я вернулся. Стив не хочет смотреть - и не может взгляд отвести, смотрит на мученика, который сгорает на костре собственного тела, когда он сам не может даже этого, но ему нужно, нужно спросить, единственное, что еще важно, что он должен выяснить. Ему кажется, что его губы еле двигаются, и ни звука с них не слетает, но у Баки что-то меняется в лице - появляется какая-то решительная злость, почти ненависть, желваки ходят по челюсти, и в глазах его, когда он смотрит прямо на Стива, полыхает ад. - Зачем... зачем же ты приехал сейчас? - наконец выдавливает из себя Стивен. На лице Баки - Джеймса - больная озлобленность, суровая решимость - с таким лицом всходят на эшафот. - Хотел спросить. Ответь мне, Стивен: теперь, когда у тебя есть твоя вера, когда ты достиг всего, чего ты хотел, - тут он запинается и кривится, неосознанно сжимая левую руку - лязгают сочленения на латной перчатке, - когда сердце твое полно правильной, чистой любовью к Богу - ты счастлив? Теперь ты счастлив? Джеймс весь как натянутая струна, сейчас лопнет, выстрелит - даже дотрагиваться не надо. Так чувствовал себя Хед, стреляя в Бальдра на закате мира? - неожиданно всплывает у Стивена в голове сказки из далекого детства. Вот только он сейчас, скорее, Локи. У Стива все тело окаменело, язык неподъемный, губы не двигаются, а в горле пожар, и воздуха нет, уже давно нет, вокруг одна вода морская, ей дышать, ей жажду утолить, кричать сквозь толщу, но Джеймс напрягается, сжимает ладонь рукоять меча, подрагивают крылья носа, кривятся уголки губ, нет, не оскал - гримаса боли, сведены до глубоких морщин брови, и надо сказать, сказать быстрее, пока не поздно, пока не - - Нет. Стив видит, как изумленно расширяются глаза Джеймса - один черный зрачок, и весь он как-то звенит, дрожит от происшедшего выстрела - тетива возвращается на место, даже на шаг отступает от изумления, выпускает меч из рук, приоткрывает рот. Он так ждал, ждал этого слова, приехал, только ради него, так алчно желал его услышать, но когда оно все же прозвучало - оказался не готов. Баки весь как-то меняется, притихший было костер взлетает ввысь до небес, трещит и искрится - у Стива ожоги от этого жара, ему хочется скрыться, ему нужно скрыться, он же сгорит - господи, пусть он уже сгорит, пожалуйста. У Джеймса в глазах пляшут черти, но не это Стивена пугает - его пугает то, что он готов за ними последовать. На лице у Баки проступает искалеченная какая-то, безысходная решимость, алчная темнота, ею дышат все его черты, она заволакивает ему глаза, он весь - тьма и пламя, а потом он срывается с места и в два шага преодолевает разделяющее их расстояние, останавливается совсем близко, почти прикасается, вплавляется, врастает. Сжигает. И вот Стиву снова шестнадцать, и вокруг него темная комнатушка послушников, чадят свечи, и Баки перед ним, вокруг него, в нем, раскаленный и темный, переполненный, живой - только руку протяни, Стив чувствует его дыхание на своих губах, как оно смешивается, как два сердцебиения друг друга сбивают с заполошного ритма. И теперь он готов, это должно случиться, спустя двадцать с лишним лет он наконец понимает, что это всегда должно было случиться, и море теперь не в них, но вокруг, отделяет их непроходимой толщей воды от всего мира, и они одни - пожалуйста, пусть это случится. Стиву страшно, он знает, небо обрушится, земля разверзнется, море выйдет из берегов, и он сам сгорит, но он уже, уже горит, так что пусть, он готов, он ловит дыхание Баки. Но, видимо, внутренняя борьба отображается на его лице, и Джеймс истолковывает ее как-то по-своему, потому что его лицо передергивается, искажается гримасой боли, страданием настолько сильным - невыносимой тоской, что Стив чувствует, как ласточка в его сердце замирает на вдохе - и коченеет. Баки всего сводит от этой боли, он вдыхает - бросается в омут с головой, хватает стивову кисть, прикладывает к его же рту тыльной стороной - и целует, Стив чувствует горячие, истрескавшиеся губы на своей ладони, прерывистое дыхание на пальцах. Волны замирают, абсолютная тишина, и самое интимное в этот момент - не этот непоцелуй, но взгляд - глаза в глаза, и в глазах Баки Стив видит разворачивающуюся, бесконечную, всесжигающую Вечность - миг, чтобы сойти с ума. А потом Джеймс отскакивает от него, как будто его откидывает, сметает с пути оползнем, волной, замирает на миг звонко - и стремглав вылетает из церкви. Стивен стоит, ошеломленный, пораженный, в самом сердце пламени, в самом сердце вечности, все еще прижимает к губам ладонь, но потом - нет, только не снова, теперь он не отпустит, он больше его не отпустит - Стив бежит следом за Баки, выбегает из Церкви - и не видит ничего. Пустеет дорога в сумерках, деревня ложится спать. Он рыщет по деревне, но не находит и следа, и только на противоположной окраине трактирщик говорит ему, что-де остановился за границей селения отряд конных рыцарей в белых накидках с черных крестом, один лишь всадник - их капитан - отправился в деревню. Его не было пару часов, не больше, а потом он вылетел обратно на своем коне, как ошпаренный, даже не останавливаясь, и отряд последовал за ним прочь по горной дороге. Через полгода, подергав по своим связям, Стив узнает, что отряд рыцарей, только что прибывший обратно в Пруссию, буквально через два дня после возвращения был отправлен гасить бунт судавийцев в ходе первого прусского восстания - и был полностью истреблен. Море выходит из берегов. Конец. Историческая справка: "А Вы разве не слышали о событиях Шестого крестового похода" - Шестой крестовый поход 1228-1229 года. В этот поход Фридрих II отправился, да так отправился, что стал королем Иерусалимским. При его въезде в освобожденный Иерусалим рыцари Ордена во главе с Великим Магистром совершили обряд проскинеза - поклон до земли с целованием ног (форма приветствия царя). Таким образом они показали свою приверженность императору, хотя по идее светские правители не имеют власти над военно-монашескими орденами. Mea culpa - лат. "Я грешен"/ "Я согрешил". Кульмские болота, самогиты, судавийцы - как уже сказал Баки, Пруссия была поделена на 11 разных племен, здесь упомянуты три из них (Кульм, Судавия и Самогития, хотя Самогития появилась уже во время столкновений Ордена и пруссов как объединение нескольких племен). Хед, Бальдр, Локи - по скандинавской мифологии смерть Бальдра предвещала конец мира. Хед был его уродливым слепым близнецом, богом тьмы. Чтобы не допустить смерти Бальдра, боги заставили все в мире (и деревья, и камни, и цветы) принести клятву, что они не причинят ему вреда. Одна только ветка омелы не поклялась. Из этой ветки омелы Локи сделал лук (мстил за своих детей). Так как теперь ни одна вещь в мире не могла причинить Бальдру вреда, боги стали развлекаться тем, что кидались в него камнями и палками (странные какие-то развлечения). Хед стоял смурной, так как был слеп и не мог принять участия в игре, тогда к нему подошел Локи, дал лук и предложил направить его руку. Так Бальдр и умер. Начался Рагнарек. upd 17.10.2015: РЕБЯТ ВАС ВНЕЗАПНО 200 ЧЕЛОВЕК
