That keeps me from dancing with the one I love

о Пятом крестовом походе. как я уже говорила, начался он в 1217ом и закончился в 1221ом. Этот поход должен был вести Фридрих II, так как взял в руки крест на коронации. Вот он-то и не поехал. До порта он-таки доехал и даже взошел на корабль, но тут подхватил какую-то болячку, ходившую по городу, и не один, венгерский король вместе с ним. Там и слегли, когда выздоровели, корабли уже ушли. До Святой Земли Фридрих так и не добрался. В общем-то, до конца 1219ого крестовое войско только тем и занималось, что осаждало крепость Дамиетту, а потом огребало за то, что осадило удачно. А крепость эта была так важна, что египетский принц Аль-Камиль был готов отдать за нее все Иерусалимское королевство да еще и разнообразные земли впридачу. В общем, осаждали, осаждали да взяли 21 ноября 1219. Хорошей идеей было произвести обмен и получить то, что собственно хотели, но тут вмешался папский легат Пелагий и, приправив все разнообразными религиозными легендами, категорически заявил, что ни на какие уступки войско не пойдет, будем брать дальше. Так войско и попало в окружение в дельте Нила, было разбито и убежало из Святой земли. О Германе фон Зальце я уже немного рассказывала, хотелось бы добавить всего пару слов. Он прошел весь Пятый поход и после него был представлен ко двору и в итоге стал лучшим другом Фридриха, прекрасный броманс, рыдать хочется. Именно благодаря дипломатическим усилиям Великого Магистра Фридрих и Папы не скатывались до состояния постоянной грызни. Будучи другом императора, фон Зальца умудрялся сохранять прекрасные отношения с Римом. Оба престола высоко ценили его деятельность, но он не брал ничего для себя, зато выбивал всяческие бонусы для своего ордена. В 1221 году к нему обратился Конрад Мазовецкий из польской королевской династии Пястов и сказал, что можно бы и помочь им справиться с набегами пруссов, отправив орден на подмогу. В 1226 году, после заступничества императора, фон Зальца все же согласился (у него уже был неблагоприятный опыт дислокации в Венгрии), и орден оказался в Пруссии. и мелкие справки по тексту Лилит - упоминается в апокрифах. Первая жена Адама, была создана так же, как он, поэтому заявила, что не хочет ему подчиняться, улетела и стала царицей и матерью всех демонов. Рожает демонов, причиняет вред младенцам (ест, высасывает костный мозг, пьет кровь) и издевается над мужчинами. Святой Адальберт - еще задолго до Тевтонского ордена в Пруссию приезжали миссионеры. Адальберт приехал в 945-ом. Нес веру огнем и мечом, срубил священный дуб пруссов, те, естественно, психанули и убили его. И поделом, нечего чужие дубы рубить. Яхве - древнееврейское имя Иисуса Христа (у нас Иегова). Стив пишет Баки письма. Длинные и неловкие, мелкой вязью пересеченные, неприрученные, дикие, мятой пахнущие далекого-далекого детства, словно ветер из самой глубины вересковых полей, они летят теми легкокрылыми темными ласточками, острым клином прорезающими небосвод, но их крылья намокли, и они камнем падают вниз. Стив берет их бережно, в руках греет, оживляет дыханием, но они продолжают срываться вниз рябью по мутной воде; он не хочет замечать, что, возможно, их крылья мокры от его собственной крови. Он пишет сотни слов, и все они об одном, и все они громоздкие и нелепые, и хромые, и никак он верного не найдет, как он может, если никогда ему раньше не нужно было. Раньше Баки понимал его без слов. Раньше Баки был рядом. Он пишет " Баки, Ну, как добрался, дружище? Долог путь в Святую Землю, и конем, и на корабле. Хорошо, что ты меня все-таки с собой не взял. Тебе-то, наверное, понравилось по морю добираться, а меня бы обязательно затошнило в первый же день, подхватил бы морскую болезнь, и пришлось бы тебе со мной мучиться, возиться, приглядывать, вместо того чтобы по сторонам смотреть. И не говори, что тебе это в радость, не надо." Он пишет " Баки, Так какая она на самом деле - Святая Земля? Мы слышали столько рассказов, но не думаю, что хотя бы десятая часть из них является правдой. Тебе, конечно, лучше все это вживую описывать; удивительно, у меня всегда получалось нарисовать, но никогда - объяснить словами, а ты, наоборот, словами пишешь так, как мне никогда не удастся кистью. Так что жду не дождусь, когда ты вернешься домой, и все же пока - хоть пару слов: как ты, где ты." Стив пытается представить, какова та земля обетованная, что сейчас усыпают следы чужих сапог, какой ее видит Баки? Такая ли она умирающая и бесплодная, бездыханная, как описывают ее рыцари и путешественники, божьи люди и паломники? С иссохшей почвой, трещинами разверзающаяся, расходящаяся - воспаленные нарывы, и скоро хлынет гной, с гиблыми песками, жгучими ветрами, и даже солнце там мертвое, темное, раскаленное собственными гиблым жаром и само себя сжигающее. И люди там, возможно, и не люди вовсе, имя им легион, они поедены аспидами смертных грехов - так наказаны они за поругание святой земли, маленькие дети провожают путников черными глазами из темных углов и протягивают костлявые, тощие руки, эти крикливые, бесовские дети, а матери их ходят неприкаянно по улицам, говорят, в глазах у каждой сидит Лилит, и все как одна - грязные и темные, потому что нет цвета в этом краю. Все краски поглотила красная пыль. Или, возможно, Святая земля, далекая Палестина, на самом деле, такая же, как и благословленная императором Сицилия? Сицилия, о которой так много судачат кухарки да слуги знатных лордов, вынужденных из северной Германии ездить к залитому солнцем императорскому двору в Палермо? Они рассказывают, там море не бьется о скалы, как во снах Стива, как в глазах Баки, но мягко шепчет, теплое, игривое, лазурное море, по мирной поверхности разливается светлое небо - так что и не отличить, где у мира верх, а где низ, играют пенистыми гривами тихие волны. Солнце путается в длинных пальмовых ветвях - Стив никогда не видел этих пальм, но думает, что они выше сосен и пышнее вековых дубов, - и играет в резных узорах иноверных храмов. И девушки - темнокожие, черноглазые, смешливые, веселые, грациозные, словно горные серны, даром что магометанки, закутанные в пестрые шелка, такие прекрасные, говорят, что сам император не смог устоять. Да и не пытался. Стив не знает, какова Святая земля на самом деле, и не знает, какой ей лучше быть. Но он молится, молится, чтобы, если она бесплодна и мертва, она не вытянула жизнь из Баки, прорастя в него уродливыми корнями чужеземных клинков. Он продолжает лечить своих изломанных ласточек и отправлять по ветру с муссонами, но ни одна не возвращается назад. Он пишет " Баки, Ты там живой? Я искренне надеюсь, что ты в порядке. Постарайся ответить мне как можно скорее, пожалуйста." Он пишет "Баки." Он пишет - темное, тягучее, соленое, запретное - так ощущается грех, таковы на вкус плоды Эдема? - "Джеймс." Стив думает - нет, знает - Баки к нему никогда не вернется. Тот, кто вернется - если все же вернется, пожалуйста, просто пожалуйста, если это то последнее, что Ты можешь дать мне, молю - уже никогда не будет смешным и смешливым, добрым, удачей поцелованным, с душой нараспашку Баки. Возможно, Баки от него никогда и не уезжал. Возможно, он умер еще раньше - в тот вечер, когда прижимал к себе Стива горячей, неподъемной ладонью за затылок - и утонул в мазутной мгле. А тот, кто вернется - нет, он никогда не будет Баки. Он будет тем, кто прятался за тенью развеселой улыбки, широких объятий, потому что так было удобно или потому что так было не страшно, а сам рос, крепчал, развивался в темноте непокорных мыслей. Он будет храбрый, бесстрашный, мужественный, похожий на скалы, о которые бьется море, море внутри него, с морщинами тяжких раздумий, испещрившими лоб и горькими складками рта, сияющий, сильный, непоколебимый, но уже совcем другой - Джеймс. Джеймс, нелюбимое имя, запретное, королевское, на языке солеными камнями перекатывающееся, свободолюбивое, как и весь он, непонятое, нездешнее Джеймс. Джеймс, Джейме, Джейбе, Якоб, Яхве. Да будет так, в конце концов, Стив всегда это знал, всегда знал, как все это закончится - с тех пор, как холодное северное море обняло его в глазах семилетнего мальчишки. Пожалуйста, с ласточками его верни, принеси на соколином оперении, проведи радужными мостами, пожалуйста. Проходит два с лишним года, но ответ так и не приходит. Стив отправляется искать Баки в Святую землю, благо, слугам Святой Матери Церкви в империи открыты все дороги, и монастырю нечего возразить на его желание помочь христианскому войску в борьбе с неверными. Весть о падении Дамиетты застает его в пути. *** Святая земля задыхается и погибает. Она простирается воспаленным телом, бедняком, закутанным в изорванное рубище, помирающим от язв на вязкой жаре, ее барханы зыбятся последними натужными вздохами и опадают, песок заметает все. Песок грязный, каленый, алчный песок, он разевает ненасытную глотку и топит вереницы караванов, как топят путников ундины в горных озерах. И миражи здесь ядовитые, темные, уродливые мороки, что поднимаются от иссохшихся трещин клубами багровых испарений, они не водой видятся, не спасительной влагой в пустыне, изумрудными листьями, карминовыми шатрами, сладкой алычой - стучат копыта по земле, белые, красные и черные. Гиблая земля, мертвая, неспособная родить, бесконечно потерянная. Хотя, на самом деле, Баки не уверен, так ли уж мертвы просторы Палестины - возможно, это он уже давно мертв изнутри и плавится, подыхает в собственном аду, существующем только в его воспаленной голове. Войско воинов христовых выходит из берегов океаном, расходится волнами, разливается по долине - сколько хватает обзора глазу, всюду высятся над бесплодной землей рыцарские шатры. Святые храбрецы, эти заступники за родину Спасителя, погибают от ран, полученных на поле боя, но не с неверными они сражаются. Стоило только кованым на далеком севере, тяжелым железным сапогам коснуться солнцем раскаленного песка, как большая часть лагеря полегла тут же жертвами казней египетских, верной жатвой стервятникам и жадным до крови воронам. Жара и безветрие, душным шлейфом укрывающее войско заразой и плодящее гниль, тучи едкой, смертельной мошкары, вода, сладкая, мутная, от тины зеленая, не оставляют магометанским клинкам работы, и все странноприимные дома и лечебные шатры уже давно переполнены криками, стонами и безмолвием смерти. Баки воспоминает, как говорил когда-то: прах эта земля, прахом была и в прахе останется, бороться тут не за что, только пепел целовать, марать губы грязью. Нет, думает Баки, если эта земля и мертва, то только для них. Цветут пальмовые деревья, поднимают вверх свои широкие листья, укрывают янычар в тени, финиковые рощи ломятся от тяжести плодов, и сок, сладкий, наверное, липкий, тягучий, плавится на языке у смешливых детей, с детства привыкших к жаре и войне, к жадному до прикосновений солнцу. Северяне пришли сюда освобождать Палестину, побеждать неверных, но пока земля сама побеждает их. Быть воином-монахом - значит не только мечом махать, сбивая коню ребра в кровавую пену, но и оказывать помощь всем нуждающимся, сложить себя на алтарь служения ближнему своему, и, как верный брат Ордена госпиталя Святой Марии, Баки в перерывах между сражениями пропадает в лечебных палатках. Он видит - черный аспид опустился над войском с бледной руки, чаша весов отмерена, и конь блед, чалый и позеленевший трупным смрадом, движется по войску. Рыцари на длинных рядах походных кроватей стонут и бормочут в забытьи, кричат, когда им отпиливают ноги, перетянув плоть жгутом, и пила вгрызается в кость со смачным, скрежещущим хлюпаньем, гноятся, пышут багровым жаром воспаленные раны, полученные в боях, и в нарывающих язвах плодится мошкара. Баки перевязывает одному из воинов руку, культю, оставшуюся после того, как ему отрубили кисть, раздробленную копытом сарацина, отвратную, загноившуюся, почерневшую зловонием близкой смерти, тот мотает головой, силится открыть красные веки и шепчет, насилу двигает пересохшими губами: "Как... как моя рука? Все нормально?". Баки молчит. Уродливым пятном расплывается дыхание мора по лагерю, увивается вокруг черным аспидом и сжимается кольцами все туже, как обвивал когда-то землю Мировой змей. Темна зараза, смолью вороной черна, набухает синими язвами на подвздошных костях, больные плавятся и задыхаются, полыхают гибельным жаром, пока растет в них нарывами жуткая смерть. Так должны они гореть сердцами чистыми во славу Божия? Воздух отравленный, прогнивший, изъеденный неумолчным жужжанием плотоядных мошек, каждый вдох прокатывается по горлу холодной ртутью и селит темную гниль внутри. Баки не может смотреть, от вида больных его тошнит и выворачивает наизнанку, но он продолжает, остекленевший, безмолвный, ухаживать за ними и касаться беззащитными руками, единственный, кто не страшится. Из-за жары им все же разрешили снять с себя верхние латы, но наручи, наплечники и кольчугу потребовали оставить на случай непредвиденной атаки, и когда поздним вечером Баки снимает с себя насквозь мокрую, пропахшую потом рубашку и наручи, натершие кожу, задыхаясь от собственного запаха и ощущения липкой, скребущей кожи, он практически готов увидеть на запястьях черные нарывы - и не видит ничего. Баки не уверен, что чувствует облегчение. На следующий день начинается новая волна сражения. Они вновь идут на приступ, берут каменные стены измором так же, как брали и год, и два назад, но крепость, обескровленная, обессиленная, лишенная воды, продолжает держать оборону. Останься в Баки еще хоть что-нибудь живое, он бы, наверное, восхитился мужеством и человеческой храбростью тех, кого и за людей-то не считают, но он устал и измотан, благодаря усилиям папских легатов эта крепость в головах солдат стала второй Вифлеемской звездой, и Баки цепляется за нее, как за единственное настоящее и насущное, за что еще может уцепиться его воспаленное сознание. На поле битвы творится не ад - Судный день; все верно, думает Баки, ведь Всадники уже пришли. Кони хрипят, спотыкаются, падают прямо на собственных седоков, сброшенных с седел, и придавливают мертвой тяжестью, вязкой кровью заливают, очищают от грехов - вот то Чистилище, что дарует вам Господь. Звенят клинки, кричат, надрываются люди, мешаются два наречия, словно две реки, сливающиеся в одну холодной северной пеной и жаркой сладостью южных песков, блестят на беспощадном солнце доспехи янычар - более легкие, ловкие, удобные. Баки сам дерется, уклоняется от свистящих ударов, ставит блоки, контратакует, наносит удары, не оглядываться, не искать, не ждать, бороться, не знает, где верх, а где низ, и когда все заканчивается, он все еще битвой опьяненный и оглушенный, в ушах звенит и земля дрожит перед глазами. - Хватайте этого ублюдка! У сукиного сына богатые доспехи, видать, капитан какой, может что рассказать. Эй, малец, бери его, помоги дотащить до палатки главнокомандующего! Баки трясет головой, проясняя мысли, а потом хватает стоящего на коленях янычара вместе с еще одним воином и следует за командиром, тащит по полю боя - то ли пленника, то ли себя, продирается сквозь горы трупов, ходит по крови, как Сын Божий когда-то ходил по воде. Шатер, к которому они подходят, достаточно большой и явно принадлежит высокопоставленному лицу, Баки не раз видел его издали и проходил мимо с поручениями, но никогда даже внутрь не заглядывал - негоже простому брату Ордена совать нос в дела высших санов, да и наказуемо это. - Ты, - командир ткнул пальцем в грудь другому воину, помогавшему Баки волочить пленника, - возвращайся обратно, помоги разобраться с ранеными и убитыми. А ты, - на этот раз вояка ощутимо ткнул в латы Баки, - за мной, затащишь его в шатер, теперь и один справишься. Баки подхватывает практически бессознательного магометанина под руки и затаскивает под приподнятый полог. Беспощадное палестинское солнце светит сильно и ярко, пробивается назойливыми лучами, словно плетьми, сквозь плотные стенки, но по углам все равно теплятся факелы. Посередине шатра стоит огромный дубовый стол, заваленный в беспорядке пергаментами, свитками с донесениями и грамотами, картами, пустыми чернильницами, сбоку воткнут мусульманский кинжал тонкой работы. В углу, сердито подбоченясь, стоят два рыцаря в полном облачении тяжеловооруженного конного всадника - старики с сединой в волосах и спесью во взгляде, они шевелят губами, пеной исходят, руками взмахивают, напирая на мужчину, склонившегося над столом и боясь одновременно голос повысить - словно гиены, кружащиеся вокруг пустынного льва, от их назойливого жужжания хочется отмахнуться, как от полуденных мух. Замерли за фигурой в центре два рыцаря Ордена молчаливыми тенями - сторожевые псы, готовые в любой миг с цепи сорваться, и с кубком в руках снует от стола к кувшину полубрат в серой накидке - мальчишка-виночерпий. Но взгляд Баки приковывает мужчина, стоящий над столом и изучающий карту на расчищенном уголке, приковывает не внешностью и голосом - мощной, неуловимой силой, исходящей от всей его фигуры, притягательной гибельно, как свет притягивает мотыльков. Довольно высокого роста, с осанкой прямой, но чуть сутулыми плечами, одет в обычную накидку Ордена - белую с черным крестом и кольчугу, доспехи явно недавно сняты. У него лицо прямое и открытое, тонкий орлиный нос, он красив какой-то истинной мужской красотой, что кроется не в резных чертах лица, но исходит изнутри и залегает морщинами тяжких раздумий между бровей и у рта. Темноволосый и с небольшой бородой, не отпущенной спадать по груди, но короткой и явно ухоженной. Наконец, мужчина распрямляется, зажимает переносицу в пальцах, беззвучно выдыхая, потом обводит всех присутствующих рассеянным взглядом и останавливается на пленнике. - Поймали? Молодцы. Снимите с него доспехи и дайте воды, он же весь угорел. Со стороны стариков - старожилов ордена, самых уважаемых братьев - тотчас поднимается ропот. - Вам привели пленника, а Вы его потчевать собрались? Да знаете ли Вы, как... - Я не предлагаю укладывать его на перины и кормить свежезажаренным кабаном. Он на ногах не держится, как вы собираетесь вести допрос, если он и двух слов связать не может? - Но... - Выполнять, - чеканит мужчина строго, но не злобно мальчишке-прислужнику, замершему в нерешительности во время перебранки. Лорд, а это явно один из главных братьев Ордена, как успел понять Баки, качает головой - на секунду становится заметно, как по лицу у него ходят желваки, а потом вновь оглядывает палатку. Взгляд темных глаз, ясных и пронзительных, останавливается на Баки, ловит в сети, смотрит в упор. - Ты, верно, новый брат Ордена? - Баки кивает. - Не видел тебя раньше, но наслышан. Говорят, ты мой земляк, тоже родом из Тюрингии? - Ох. Так Вы, Вы... - Баки приоткрывает рот и даже отступает на шаг от внезапной догадки. - Я. Великий Магистр, - мужчина смеется добродушно и проводит рукой по коротким волосам. - Только пожалуйста, не надо звать меня полным титулом, господина фон Зальца будет достаточно. Я бы вообще предпочел простое Герман, мы же все здесь братья, но эти, - он кивком головы указал на старых советников, продолжавших раздраженно бурчать в углу, - требуют от меня сохранения чинопочитательских регалий. Хотя я не могу понять, как мы сможем создать истинное братство, если расшаркиваемся друг перед другом не как братья, а как очень вежливые враги. Баки несмело улыбнулся, уже более цепко приглядываясь к Магистру. Этот Герман фон Зальца действительно был незаурядной личностью. - А тебя как зовут, молчаливый юноша? - Ба... - он замолчал, запнувшись, а потом расправил плечи и посмотрел Великому Магистру прямо в глазу, словно решился на что-то. - Джеймс. - Джеймс. Хорошее имя. Сколько тебе зим минуло? - Девятнадцать. - Не слишком ли ты молод для крестовых походов, Джеймс? - Как и Вы для сана Магистра, господин, - ответил Баки, а потом осознал, что только что сказал, стушевался и покраснел. Он уже открыл рот, чтобы начать извиняться, но Магистр остановил его усталым жестом. В темных глазах плясали веселые искорки - эльфы в колдовских кругах. - Не надо извиняться. Уж лучше ты будешь остер на язык, да со своей головой на плечах, чем все эти блеющие запуганные агнцы, боящиеся мне слово поперек сказать, - фон Зальца вновь склонился над картой, жестом подзывая Баки подойти ближе. - Ну-ка подойди сюда, мне нужен свежий взгляд, а то они, - он вновь мотнул головой в советников, - уперлись в опыт старых войн и не хотят видеть нового положения вещей. Мы уже два года бьемся над этой крепостью, должна она хоть когда-нибудь сдаться. Баки послушно подошел ближе и склонился над планом местности. За пологом догорал багровыми красками семнадцатый день ноября тысяча двести девятнадцатого года. *** Акра встречает Стива опрокинувшейся чашей бездонного неба и не менее бездонным морем, шумом прибоя, искрящейся пеной, охрой песка. Акра встречает его гулом голосов, криками, смехом, призывами торгашей, беготней детей на пристани, ссорами бедняков. Акра встречает его душным ветром, влажным и жарким, так что сразу воздуха не хватает, тонким ароматом специй, инжиром, широкими листьями пальм, разноцветными пыльными одеяниями магометанок. Небо здесь совсем не такое. В родной Тюрингии небо далекое-далекое, холодное, на вкус попробуешь - мята на языке, и чем выше в горы забираешься, тем дальше оно становится. Если встать на отроге и расправить руки навстречу горизонту, то провалиться можно - вверх, оторваться, взлететь в это небо. Гуляют по бесконечной выси огромные облака, белоснежные и воздушные - замки Карла Великого или златостенные чертоги Вальхаллы, крылья расправляют драконы, греющие брюхо в янтарных лучах. В Палестине же небо пустое, совсем безоблачное, бескрайнее, оно не открывается вверх, к звездам, а нависает куполом, от него хочется скрыться. Ловит его в свои объятия море, прячет в отражении, и разносятся от края до края песни чаек, вторя нереидам. На Стиве ряса с рукавами, закатанными до локтя, так что когда он вспоминает об этом, становится уже поздно - его руки, бледные, худые, тонкокостные, северные руки, привыкшие к колючим ветрам, к поцелуям ключевой воды - не к яростному южному солнцу, обгорают и болят от каждого прикосновения, жгутся злые лучи. Он куском ткани оборачивает руки, заматывает по самые костяшки, но не может укрыть лицо, и вскоре его щеки, и скулы, и нос становятся такими красными, что даже оленьи веснушки исчезают от жара. Он идет по раскаленной чужеродной земле, песок под его ногами, охровый, горячий, зыбкий, рассыпается тихим шепотом, растворяется в шипении волн, он опускает перевязанные ладони в воду, касается тонкими пальцами, пробует на вкус. Стив не знает, как объяснить, но соленое море на вкус - сладкое. Стив идет по улицам Акры. Жители провожают его испуганными, настороженными взглядами, но не делают ничего и продолжают заниматься повседневными делами. Торговцы на улице предлагают ему товар на незнакомом языке, гортанном и быстром, вялеными фруктами вяжущем язык, дети бегают, играют, смеются, пытаются поймать их матери, закутанные в разноцветные ткани, несущие домой воду в кувшинах. Совсем рядом война, на улицах практически нет молодых мужчин, все сплошь старики да мальчишки, мужья и отцы проливают кровь, борясь с северными захватчиками, а они продолжают жить, как жили вчера, пять лет назад и будут жить после. Таковы все большие портовые города, думает Стив - Бремен, Ганза, Акра: они ни на секунду не прекращают своей лихорадочной жизни, а потом просто принимают сторону победителя. Первым делом Стив направляется в госпиталь Ордена святой Марии. Сердобольные матроны-сиделки - Стиву интересно, на каких условиях женщин допускают к работе военно-монашеского ордена - выслушав его историю, тут же помогают осмотреть весь странноприимный дом, но Баки там нет. Надежда в Стиве мешается пополам с ужасом. Пока он стоит на берегу и решает, как попасть в стан крестового войска, он смотрит на бегающих по пристани детей, медленно расхаживающих стариков, тихих улыбчивых девушек. Они не похожи на тех чудищ преисподней, коими их малюет Святая Матерь Церковь. Их ноги не летают по воздуху - босые, грязные, натруженные, они говорят об изнурительной долгом труде, жизни работника, своими руками зарабатывающего себе на хлеб. И все же они не похожи на божиих детей, христиан, и уж тем более на светлолицых херувимов, порхающих по сводам католических храмов. Стив думает - что дает им их бог, чего не может дать Отец, и Сын, и Святой Дух? - Не такие уж они и чудовища, не правда ли? Стив поворачивает голову. Мужчина, остановившийся перед ним, определенно рожден на землях империи, в самом ее сердце, но все в его облике будто пытается это скрыть, глаза обмануть, твердит об обратном. Стив сразу замечает глаза - теплые, ласковые, топленый шоколад, и притом безмерно усталые, они смотрят на него, разбегаясь лучиками морщинок к вискам - безмолвный доверительный смех. У него очень характерное лицо, такое сразу располагает к себе - доброе, открытое, лицо милого соседа, угощающего яблоком по утрам, оно уже довольно пожилое, кожу изрезали борозды морщин, но сохранило живость и бодрость, и Стив видит, как морщинки от частых улыбок переплетаются со следами тяжелой борьбы, долгого пути, наложившего отпечаток на тело. Все его лицо хранит еще строгие, будто из камня выточенные черты уроженца западных земель, но мороком, вязкой сладостью лежит на них годами темнеющий загар, дыхание Палестины, и черты эти скрадываются, притупляются - так море ласкает и сглаживает осколки камней. Волосы когда-то были темными, но сейчас прошиты серебристой проседью - барашки волн на темной глубине. И даже одежды на нем - магометанские, явно привычные, прилаженные к телу, но вкруг запястья обмотаны старые затертые четки с христианским крестом. - Что, простите? - Стив непонимающе моргает и наклоняет по привычке голову по-птичьи. Незнакомец подходит ближе и опирается локтями о бортик, над которым склонился, наблюдая за расположившейся внизу пристанью, Стив. - Не похожи эти дети на кровожадных чертей, которых надо убивать и давить, пока они не выросли и не заполонили земли империи черной заразой, как то диктует Римская Церковь, - мужчина усмехнулся. - А если и действительно поселился в них легион, то начинаешь думать, что Дьявол, позволивший своим исчадьям войти в этих малышей, заботливее, чем Господь Бог, не уберегший своих детей от демонов. Он оторвался от созерцания площади и посмотрел на Стива, непонимающе нахмурившего брови. - А, простите, забыл представиться, - незнакомец шутливо повел рукой на манер рыцарского поклона, - я отец Эрскин. - Эрскин? Странное имя для человека. - Ну, это имя не мое, а моего рода. - А почему не носите то, что дано Вам при крещении? - Стив облокотился на бортик боком и повернулся лицом к собеседнику, заинтересованно оглядывая его с головы до ног. - Скажем так, оно связано с нехорошими вещами, которыми я занимался раньше и в которых уже раскаялся и не хотел бы вспоминать, - отец Эрскин невесело хмыкнул, сощурился, вновь устремив взгляд в переливающуюся золотом точку, где тихое, спокойное море сливалось с пустым небом. - Вы ведь и сами отец, причем очень молодой для сана. Как Вас зовут? - Стивен. - Неплохо. Здесь Вас звали бы Стефан. Так почему Вы носите сан в столь юном возрасте? - Я с самого детства хотел быть священником, поступил в духовную школу. А в последнее время жители нашего городка начали обращаться ко мне за советом несмотря на отсутствие рукоположения. Видимо, Церковь решила, что легче произвести меня в сан, чем я и дальше буду отнимать службу у других монахов монастыря, - Стив смущенно потрепал волосы правой рукой, но не смог скрыть лукавой улыбки, поселившейся в уголках губ. Отец Эрскин улыбнулся в ответ. Повисло немного неловкое, но на удивление удобное молчание, так что Стив решился нарушить его лишь через пару минут. Вопрос уже давно горел у него на губах. - Мне кажется, кое в чем Вы все же не правы. - В чем же? - отец Эрскин заинтересованно поднял голову. - Вы сказали, что Господь Бог немилосерден, если не уберег своих детей. Но магометане ведь не Его дети, их бог... - Такой же, как и наш. А почему нет? - Эрскин поймал изумленный взгляд Стива и ласково, устало улыбнулся. - Я ведь поэтому к Вам и подошел. По глазам увидел, когда Вы на детей смотрели, что Вы пытаетесь понять. Другие слуги Церкви, приезжающие сюда из Империи, они ведь не такие. Они не хотят понимать, даже не пытаются, им вполне комфортно живется с мыслью, что все магометане - исчадия зла. А Вы - Вы видите, что, на самом деле, они такие же люди, как мы. Или мы - такие же люди, как они. - Они воюют против нас и креста, отрицают Спасителя. - Конечно, они воюют. Мы же вторглись на их земли, на которых они живут веками. А Вы бы, Стивен, смогли спокойно стоять и смотреть, как чужеземные убийцы уничтожают Ваш город и Ваших друзей и близких? - Я... Мне не нравится идея крестовых походов. Это не по-человечески. Когда в Спасителя кидались камнями, он простил каждого и благословил за брошенный камень. А мы топим посевы в крови. Но Господь Бог ходил по этой земле, и мы... - Их Бог тоже. Посмотрите сами, а какая разница между Иисусом Христом и Аллахом? Их Бог также помогает им и ведет их к спасению, и все эти люди также ищут у него защиты и сил. Кто сказал, что разные имена обязательно значат разную суть? Имя - это всего лишь оболочка, форма, - отец Эрскин рассмеялся тихим, хриплым баритоном, глядя, как изумленно посмотрел на него Стив. - Чему Вы удивляетесь? Если Бог действительно един, то почему единство должно ограничиваться троицей? То, что магометане возносят ему другие молитвы и по-другому выказывают свою любовь, не значит, что и Бог другой. Он един для всех, и все мы его дети, пусть и воюем друг с другом. - Ваши речи не пристали служителю Церкви. - Что ж, возможно, поэтому я и сослан подальше от наших римских господ? - Римская Курия нам не господа, а мы им не рабы. Мы слуги Церкви, а не Папы. - Разве? - только и ответил отец Эрскин. В повисшем молчании жаркий воздух гудел жужжанием мошкары, шепотом волн, бьющихся о берег и криком чаек вдали. - Тогда почему они воюют? - снова нарушил тишину Стив. - А почему воюем мы? Если уж на то пошло, то конкретно этим людям, - отец Эрскин обвел распростершуюся внизу пристань ладонью по широкому полукругу, - нет до крестовых войн и походов никакого дела. Так же, как и нашим крестьянам. Часто Вы слышали от них споры о результатах того или иного сражения? Их забота - сборы урожая, воспитание детей, подготовка к холодной зиме. Все эти религиозные распри нужны лишь тем, кто держит в руках бразды власти или хотя бы пытается их получить, но это, я ведь вижу, Вы и сами давно поняли. Хотя магометанский принц пару месяцев назад готов был отдать нам чуть ли не все Иерусалимское королевство с дорогой до Яффы, - Эрскин остановился, задумчиво глядя на перекатывающиеся в тихом шепоте волны, а потом оттолкнулся от перил, выпрямившись в полный рост, и повернулся к Стиву. - Я не призываю Вас обратиться к вере магометан, как по мне, Бог и так один. Просто хочу сказать то, что Вы и сами уже начали понимать: все люди едины, и все - Божьи создания. Здесь, - он протянул руку и коснулся двумя пальцами стивова виска, - могут быть различия и заблуждения, но тут, - он опустил ладонь и положил Стиву на грудь, там, где медленно ухало, перекатывая кровь на жаре, сердце, - все люди одинаковые. И каждый достоин уважения и защиты. Стив покраснел, радуясь в уголке сознания, что этого не видно за обгоревшей кожей, и признательно кивнул, от смущения не зная, что ответить. Никто не учил его, что говорить, когда в иноверной земле к тебе подходит бывший земляк, ставший почти что чужаком, и оспаривает догмы Церкви, пусть ты и во многом с ним согласен. - Вы, видно, успели хорошо изучить их мировоззрение? - находит, наконец, он лазейку, чтобы перевести тему. - Было время, - Эрскин хмыкнул, вновь оборачиваясь к морю. Как какой-то неведомый маяк, оно бесконечно притягивало его взгляд. Стив чувствовал, что и самому с каждым разом все труднее отвести взгляд от мягко нашептывающих волн, - я ведь, в конце концов, здесь уже не один год. - И что Вы здесь делаете? Вы были миссионером? - Я здесь живу. Мои действия не понравились высшему руководству, и я счел за благо уехать из Империи. Я тут что-то вроде лекаря, знахаря, к которому можно обратиться со всеми проблемами и вопросами. Миссионерством не занимаюсь - зачем, если Бог един. Вы слышали о святом Адальберте? Он уехал на восток, нести имя Его языческим племенам, и начал насаждать учение Его железом и пламенем. Адальберта сожгли. Веру нельзя принести насилием, именно против этого ратовал Спаситель. Отец Эрскин помолчал несколько мгновений. - А Вы сами, Стивен, что Вы делаете здесь? Вы приехали явно не в крестовый поход - а то иначе опоздали годка на три. И Римский Престол простых священников с поручениями не посылает. - Мой друг поехал в этот поход, я приехал искать его. Прошло три года, а он так и не смог ответить ни на одно мое письмо. - Не смог - или не захотел? - отец Эрскин кинул задумчиво-лукавый взгляд на Стива, но увидев, как перекосилось его лицо, тут же примирительно поднял ладони вверх. - Зачем он приехал? Стяжать славу? - Нет, он вступил в Орден святой Марии. - Я так понимаю, в их резиденции-госпитале Вы уже спрашивали? - Безуспешно, хотя в данном случае это не может не радовать. Теперь собираюсь ехать прямо в стан войска. - Ох, так Вы еще ничего не знаете? - Чего не знаю? - Стив удивленно вскинул брови. Неприятный холодок шевельнулся в животе, будто повернулся во сне темный зверь, расправляя затекшие лапы. - Вы слышали о взятии Дамиетты? - Она пала через две недели после того, как я тронулся в путь. - И больше Вы ничего не узнали? - Видимо, новости не успевали меня догонять, - Стив криво усмехнулся. - После того, как наше войско взяло Дамиетту, принц Аль-Камиль был готов отдать довольно обширные земли в обмен на крепость, в том числе Иерусалим и гроб Господень. Но какой-то папский легат, не знаю точно его имя, вдохновившись легендами о втором пришествии, отказался от заключения мира и настоял на продолжении наступления и полном подчинении Святой Земли. В условиях, когда императора нет в стане, никто больше не обладал должной властью, чтобы возразить ему. Войско повели в наступление в дельту Нила, где оно захлебнулось и было полностью разбито. Никто, конечно, не обвинит Папу, и теперь выжившие направили всю силу своего гнева на легата. Но его им не достать, и боюсь, сейчас в их глазах любой служитель Церкви будет выглядеть волком в овечьей шкуре, - отец Эрскин извиняющимся взглядом окинул одеяние Стива. - Если до этого ряса была Вам на руку, то теперь она может сыграть плохую службу. - И что Вы предлагаете делать? - Орден следит за своими братьями. Погиб он или нет, Орден обязательно сообщит о его состоянии его семье. У него есть родители? - Есть. - Тогда возвращайтесь к ним. Если с ним что-то случилось, Вам сообщат, если нет - он сам вернется, первые корабли уже начали отходить обратно в Империю. Здесь Вы больше ничего не можете сделать. Стив задумчиво глядел на море, сцепив ладони в замок и касаясь их губами. Разлился, разлетелся по жаркому воздуху тонкий перезвон, смех счастливый - Стив проследил глазами, как по пристани пробежал радостный оборванный мальчишка, что-то неся в руках. Бабочку, наверное. В голове у него кричало и билось неистово другое, холодное и синее, северное море.