Never say never

Я скребусь в закрытую дверь, и она не скрипит, открываясь под моей рукой, и я почти поворачиваюсь к Стайлзу за объяснениями – картина моего мира – моя картина мира – висит как-то криво, и он должен поправить. (Ах, да. Не должен) Я бы ее сломала, эту дверь, честно. Легко. Отличный выход повисшему между нами напряжению, а он все говорит и говорит, и я вдруг начинаю слышать смысл в словах, где смысла нет. Осторожнее. - Даже умные люди могут глупо поступать. Я могла бы с этим согласиться. В моем окружении безусловно умный только Стилински, так что соглашаться я не буду. (А то получится глупость) (И я как бы все еще злюсь) - Потому что они думают, что поступают правильно. То есть неправильно. Вообще-то я не единожды повторила, что меня не нужно защищать. Я не слепой детеныш. Я не маленькая девочка. Я могу себя защитить. Господи, Стайлз, я же сильнее тебя в разы. - И нам не обязательно злиться на нее до конца жизни. (Кажется, я вижу подвох) - Учитывая, что она пыталась извиниться тысячу раз. (Такое чувство, что он говорит уже не о Мелиссе МакКолл, запершей нас в его палате для неловкого объяснения) Стайлз заражает меня ерундистикой, и я начинаю болтать с ним, в середине разговора вновь чувствуя на губах знакомый вкус и с облегчением выдыхая, когда его руки находят мою спину, а дверь бесшумно раскрывается, и за ней никого нет. Почему я решила, что дверь будет скрипеть? Такое чувство, что моя картина мира висит вверх ногами, а я радуюсь этому, как чертов Ван Гог. (Это ведь он написал «Кривые часы»?) Чертов, чертов Ван Гог и его часы. История искусств не такая уж плохая замена математике, но, держу пари, Стайлз со мной поспорит. Мы снова можем спорить. (Ура) Опять занятия. (Упс) Снова спать у него под боком. (Ура) (Надеюсь, не придется официально знакомить его с Питером) (Не-е-е-ет) Интересно, кто смазывает двери в больнице?