Never say never

Питер не шевелился, вытянувшись поверх больничной выцветшей простыни, казалось, даже не дышал, но я знала, что он меня слышал: - Зачем? – в очередной раз пробормотала я, вздрагивая от мерзких мурашек по спине: возвращение в Дом Эха не было мои «счастливым» решением, но вопросы, ото дня в день все больше отвоевывающие место в моей голове, не давали покоя. Почему? Почему он это сделал? Речь шла о власти, и я прекрасно понимала, что это такое. Это контроль. Это твой собственный выбор. Свобода. Я могла понять жажду власти, жажду большей силы – будь я сильнее, могла бы взять, что хотела. (А я не знаю, будет ли Стайлз хотеть меня всегда) (Я даже не знаю нужно ли мне это. Сейчас да. Потом… Ничего не знаю) Но почему, почему Питер сделал это? В самый последний момент там, в старом храме, когда он переводил взгляд с берсерка – Скотта! – на меня и вложил костяной кинжал мне в руку и приказал бить. Почему?! Чтобы дать мне силу… Или просто обозначив меня приемлемым временным сосудом? (Койот вообще может быть альфой в стае волков?) (После смерти Скотта стая вообще еще будет существовать?) Меня проще убить? Приятнее? (Сумасшествие передается по наследству, да?) Или… Нет, я просто не могу рассматривать версию, что мой биологический отец воспылал ко мне родительскими чувствами? Что он захотел обезопасить меня ценой чужой жизни и моего осознанного решения убить? Это возможно? Это реально? - За кой черт тебе это? – автоматически повторила я, уже отодвигая стул к стене и замирая на пороге палаты для буйнопомешанных. - Идем? – раздалось откуда-то из коридора, и я медленно кивнула: - Я сейчас, Стайлз. И все-таки. Почему? Я, наверно, никогда не узнаю.