Вне зоны доступа

Ник наблюдал за малышом в зеркало заднего вида. Никитка с детской непосредственностью разглядывал пролетающие за окном городские пейзажи, тыкал в стекло пальчиком и лепетал быстро, от этого совсем неразборчиво. — И как ты понимаешь, что он говорит? — удивился Белкин. — Привычка, — смутился Александр. — Но тоже не всё, через раз. Просто так поддакиваю, а то ведь он будет пятнадцать раз повторять, пока ответа не дождется. — Понятно, — кивнул Ник, помолчал, пока пропускал пешеходов на перекрестке и поворачивал на нужную улицу. — А здесь? Где живете? Куда вас? — Вообще-то, нам к детской поликлинике, если можно. — Не вопрос. Никитка, заболел? — Ушко болит, — мальчуган отвлекся от дороги, приложил ладошку к шапке со стороны правого уха. — И сейчас болит? — обеспокоенно спросил Александр. — Угу. — Вот зараза. Ладно, иди, пожалею. Никита приник к папе, тот стал поглаживать его по спине. Белкин по-хорошему позавидовал такой идиллии. Всё бы отдал, чтобы оказаться на его месте. — Не бойся, доктор посмотрит, и всё пройдет, — подбодрил он. — Саня, а чего ты по врачам ходишь? Чего не жена? — Ага, как же. Она работает. В Москве. Уже два года. Уехала, когда Киту восемь месяцев было, и не объявлялась. Короче, на развод надо подавать с такой жизнью. Не знаю, зачем женился. Залетела, а я детей хотел. Молодой, дурак. А теперь вот Никитос у меня замечательный. Ой, прости, не знаю, зачем тебе всё это говорю. Накипело, наверно, поговорить не с кем. Всё, детёныш, приехали. Ник остановился возле типично советского здания в три этажа. — Удачи тебе, Никита Александрович, — он обернулся и протянул руку, мальчик ее пожал, радуясь, что с ним обращаются, как с взрослым. — Я не боюсь, — заявил он. Белкин улыбнулся во весь рот. Всё-таки занятные они, эти детки. Такие маленькие, хорошенькие, требующие защиты. И его новый знакомый молодец, растит ребенка, когда мать слиняла. Наверно, какая-нибудь не нагулявшаяся вертихвостка, которой только деньги подавай. — Возьми. От мыслей отвлек Александр, протягивающий помятую сотню. — Да зачем? Не надо. — Возьми, а то неудобно как-то. Прости, больше нет, зарплату еще не получал, а тут еще до поселка ехать. Мы в Совхозном живем вообще-то. Белкин отстранил его руку. — Не надо, говорю. А то я себя неудобно буду чувствовать. Я ж от чистого сердца помочь решил. — Ну да, — кивнул Горностаев, скользнув взглядом по приборной панели, кожаной обивке, Ник понял, о чем он подумал. О том, что таким баловням судьбы, которые могут себе в двадцать лет позволить тачку ценой больше, чем в миллион, не понять проблемы простых людей, вынужденных крутиться день-деньской, но всё равно считать каждую копейку. Захотелось оправдаться, разубедить, сказать, что он тоже из обычной крестьянской семьи, и что с радостью бы поменялся с ним местами. Никакая иномарка не сравнится с тем прекрасным ощущением, когда в твоей ладони лежит маленькая теплая ладошка твоего ребенка. — Слушай, а давай я вас и домой отвезу? — поспешил предложить он, пока Александр только выгружал мальчика из «Ниссана». — Мне не трудно, я всё равно никуда не спешу, — прозвучало еще хуже, словно в подтверждение предыдущих выводов. — Я… Я просто в академическом. Только две недели назад дембельнулся. И машину обкатать надо… По взгляду парня, Ник понял, что последней фразой испортил всё, точнее, утвердил Александра в его мнении. — Неудобно как-то, — качнул головой он, ставя Никиту на землю. — Спасибо тебе, но мы сами. Гордый, однако, Николай заметил и то, как велико было его желание сэкономить пару сотен. Черт, он сам уже так давно не нуждался в деньгах и жил на всём готовом… — Удобно, удобно. Правда, Никит? — Ага, — ответил малыш, хотя вряд ли понимал, о чем его спросили, рисовал пальчиком на двери какие-то черточки. — Мы долго будем. Пока регистратура, очередь… — Кончай ломаться, Санёк. Я тоже из деревни, не думай. Из Медведково, слышал такую? Записывай мой сотовый, позвонишь, я приеду. Покатаюсь тут пока по городу. Горностаев неохотно забил номер в телефон. — Спасибо. Это часа на два теперь. — Звони, не стесняйся. — Ладно. Александр улыбнулся, отодвинул сына от машины, захлопнул дверцу. Ник показал Никите «пока-пока» и завел мотор. Ехал, куда глаза глядят, потом не выдержал, припарковался на стоянке возле торгового центра и вошел в «аську». Не терпелось рассказать Косте. Попросить его, уговорить, объяснить, какие эти мелкие классные. Они бы так мило смотрелись втроем: Костя, он и их малыш. Водили бы его в парк на карусели, а он — или она — прыгал бы между ними, крепко держа за руки. Девочка тоже сойдет, но он бы хотел сына, раз уж у них мужская семья. Белкин с внутренним трепетом посмотрел на экран, ох, сейчас Джонни начнет ему про становление личности втирать, опять будет недоволен, что к нему с этой темой полез, но ведь вода по капле камень точит. Только ромашка перед ником Проказника-скомороха светилась красным. Где-то гулял. Наверное, в универе опять пропадает. Ник с сожалением и облегчением вздохнул. И поехал к поликлинике. Почему-то ему казалось, что Саня сам не позвонит. *** Константин разлил кофе из турки в две чашки. Одну отнес маме за стол, а с другой встал, прислонившись к подоконнику, предварительно стянув из вазы печенье. — Спасибо, — Наталья вдохнула манящий аромат, но пить пока не стала, не любила слишком горячий. — А ты не слишком ладишь с отцом… — Ну, — Костя сделал глоток, облизал губы, — это же он озвучивает все ваши решения касательно вмешательства в мою личную жизнь. Озвучивала б ты… — Не ладил бы со мной. Брось, мы же изменили мнение по поводу Николая. — То есть ему надо было дать себя подстрелить, чтобы вы поняли, что его интересует не только мое, и ваше, финансовое положение, а я сам? Круто, ничего не скажешь. — Ну, прости. Просто мы всё еще надеялись… — она потерла лоб, подбирая слова. — Что у меня вдруг начнет вставать на грудь третьего размера и критические дни? — Эй! Ты думай, с кем разговариваешь! Я мать тебе, а не подружка! Они переглянулись и прыснули со смеху. С этой женщиной Константину было удивительно легко, он понимал, почему при всех своих наклонностях на ней семнадцатилетней женился отец и почему до сих пор остается с ней. И молился, чтобы ему никогда не встретилась такая девушка. — Ладно, выкладывай, — отсмеявшись, предложил Костя, отставил пустую чашку. — Мнится мне, серьезный разговор намечается. Слушаю тебя очень внимательно. Начинай ругать. — Не собиралась я тебя ругать, — тоже посерьезнев, уверила мама Наташа. — Просто… Просто давай зайдем с другой стороны. Коля Белкин. Ты когда-нибудь думал, как ему приходится? С тобой? Ты его балуешь. Да-да, не спорь, послушай взрослых. Ты можешь позволить себе всё, в то время как у его семьи… финансовое положение… несколько иное. — Ох уж это социальное неравенство… Ладно, не перебиваю. — Ты не думал, что ему неуютно с тобой? Что у него есть мужская гордость? Амбиции? — Такое ощущение, что ты его знаешь, лучше, чем я. — Быть всегда вторым — для мужчины хуже всего. — Это-то ты как поняла? — Железнова стал тяготить этот разговор, он уже бесчисленное количество раз задумывался над этим с тех пор, как привел Ника в свой дом и даже раньше, с тех пор, как впервые кончил в него. — Понимаешь, ма, я как могу, стараюсь сглаживать эти моменты. В конце концов, он выучится и начнет реализовывать себя. Надо подождать, и мы оба это знаем. И мы предпочитаем не обсуждать философские темы, а проводить время несколько по-другому. Наталья не повелась на попытку обратить разговор в шутку. — Ты всё еще намерен увезти его с собой во Францию? — Ну… раз уж я согласился на вашу авантюру, то да, намерен. Мы начали заниматься с ним языком, собираюсь свозить его на Новый год в Париж, чтобы окунулся в эту атмосферу. Новый год в Париже — это же так романтично, да? Одобряешь? — Опять ты паясничаешь? — мать всё ж улыбнулась. — Нет, не паясничаю, — в ответ улыбнулся Константин. — Строю планы на жизнь с поправкой на чужбину. Я много размышлял в последний год, когда вы меня к стенке своим детским спором припёрли, и… — Что? — спросила Наталья, глядя в его озорные глаза и поддаваясь интриге нарочно сделанной паузы. — Решил, что вы правы, давно пора валить из этой дикой страны. Почему бы не во Францию? Во Франции с некоторых пор признаются полноценные однополые браки… — Браки? — удивилась родительница. — Ты хочешь жениться? Господи, моё сердце этого не выдержит. — Но не всё же время нам жить в блуде? — хмыкнул Костя, мать ему сейчас напоминала маму дяди Федора из «Простоквашино», когда она читала письмо про «ломящие лапы и отваливающийся хвост». — Я закурю, ты не против? — Давай, гробь своё здоровье, — махнула она рукой, мол, хуже уже не будет, хуже уже некуда, и куда катится мир? Железнов нашел сигареты, открыл окно, прикурил, сделал пару затяжек, затушил бычок в пепельнице и вернулся к разговору. — Но. Я считаю, что Нику лучше получить образование здесь. И потому, что язык будет сильно хромать, и система другая, и не начинать же всё сначала? — И отбор студентов туда строгий. — Да. А потом… археологам у лягушатников хорошо платят. У них еще много всякой фигни не откопанной. — Ты ему еще не сказал, я правильно поняла? — Меньше знает, крепче спит. Ну что его раньше времени расстраивать? — Костя снова взялся за сигареты, но повертев пачку в руке, положил обратно. — Насчет своей учебы он знает, что придется вернуться в универ, но он думает, что я тоже останусь в Новосибирске. — А тебя приглашают в Сорбонну прямо сейчас. — Прямо сейчас я в любом случае не буду подписывать контракт, осмотрюсь сначала, здесь кое-какие дела закончу, надо что-то с аспирантурой решать. В общем, много еще вопросов. — И тебе легче с ними одному справиться… Константин закивал, подтверждая, что она как всегда проницательна и права. — Будем решать проблемы по мере их поступления. — Ты справишься, сынуль, — Наталья встала, подошла к нему, обняла. Парень обнял ее. — Глянь, ты у меня какой умница, и не думала, что такой гений от этого шалопая получится. Боже, а я, дурочка, дочку хотела. — Что ж потом не родила? Мать отстранилась, посмотрела на него, усмехнулась. — И кроме гея, была б у меня еще и лесбиянка… Только осталось. — Ну не обязательно. — Обязательно. Хорошо хоть ты у меня актив… — Эй, ты мне мать, а не подружка, что б такое обсуждать, — поддел Костик. Она ничуть не смутилась, поддразнила сына: — Бедный Коля. Ты ж его замучил, если в отца пошел. Или ты отца уже переплюнул? Наталья рассмеялась, схватила полотенце, шлёпнула им Костю по заднице и ушла смотреть телевизор. Серьезный разговор был окончен. Вечером, или ночью, расскажет о нем Женьке. Клёво. Пусть еще раз восхитятся своим разумным мальчиком. Железнов помыл посуду и отправился отдыхать: утром предстоял долгий перелет с пересадками до Парижа. Он открыл «аську». Ник был в Сети, но только Константин собрался ему написать, как зеленый символ сменился красным. *** Просидев в ожидании с полчаса, витая в мечтах и вертя телефон, Ник решил всё-таки спуститься на землю. Он вышел из «аськи», сунул телефон в карман куртки и открыл дверь «Кашкая». Улица обожгла его промозглой сыростью. Тут взрослому раз плюнуть заболеть, а уж ребенку… Большими шагами по мокрой размазанной по щербатому асфальту пыли, он помчался к ближайшему магазину. Купил стандартную шоколадку и, подумав, прихватил еще два «киндера». Никитке должно понравиться, а Александру не будет неловко принять эти скромные, по сути, подарки. Выйдя из торгового павильона, Белкин устремил взгляд на медицинское учреждение и площадку перед ним. Люди ходили, но его новых приятелей не наблюдалось. Собравшись вернуться в машину, он повернулся и сразу краем глаза зацепил на противоположной стороне, на остановке знакомый синий комбинезон с Винни-Пухами. Негодование на молодого папашу, который не решился-таки позвонить, смешались с радостью, что они не успели уехать. — Саня! — Ник крикнул и, когда парень поднял голову, махнул рукой, пошел к ним. Мальчишка увидел его и тоже помахал, стал за подол куртки тянуть папу навстречу. Горностаев-старший нерешительно сдвинулся с места. — Эй, ну что ж вы? Я ж вас жду. Держи, Никит, это тебе. Малыш с осторожностью взял сладости, но уже через секунду срывал обертки с «киндер-сюрприза». — Спасибо, — произнес Александр, помогая сыну избавиться от фольги, — но не стоило. Правда. — Пустяки. Не для тебя ж, для ребенка. Ешь, Никит, и садись в машину, отвезу вас с папой домой. — А у нас большой дом, — сообщил мальчуган. — Крыша большая. Но она течет. Дождик на пол льется. — Перестань, — одернул отец. — Ладно, садись. Спасибо тебе, Николай. — Ник. Так лучше будет. Без официальщины. — Уговорил. Горностаевы погрузились на заднее сиденье, Александр напомнил Белкину дорогу до поселка. Километров около двадцати. Ехали сначала молча. Только Никита говорил что-то на своем малопонятном языке, а Саша ему коротко отвечал. Ник решил его не тормошить, раз молодой отец таким застенчивым оказался. Но его попутчик вскоре не выдержал. — Отличная машина. Недавно купил? Белкин заглянул в горящие интересом глаза и решил сразу расставить точки над «и», чтобы доверия к нему прибавилось. — Подарили. Сам бы я и на «девятку» не насобирал. — Мне б таких родичей, — Александр словно ожил, провел пальцами по коже переднего кресла, по обшивке двери, бережно, будто боялся испортить. — Не родичи. У родичей тоже не густо. Человек, которого спас. В армии. В него стреляли, а я оттолкнул. И потом почти месяц в госпитале восстанавливался. — Ранили? — Да, в плечо. Ерунда, в общем. — Герой… — Выхода другого не было, — Ник устыдился собственных слов, что назвал Костю просто «человеком», вроде как посторонним, но не вываливать же на первого встречного всю свою подноготную, а то еще окажется гомофоб и на ходу из машины выпрыгнет. — А моя тачка на приколе, — поведал Горностаев. — Хлам он и есть хлам. «Десятка», двенадцать лет ей. — Еще не такая старая. — А, — скривился Александр, — наш АвтоТАЗ уже с конвейера дерьмо выпускает. — Я бы не говорил так категорично… — Сам-то на «Ниссане» ездишь. Что ж «Приору» не купил? — Ладно, замяли тему. А что с твоей-то стряслось? — Коробку надо смотреть. Тормоза совсем никакие. Только вот денег сейчас нет: рубероид на крышу купил. На днях зарплату получу, тогда… — Вечная беда… — согласился Ник, как будто в кармане не лежали триста тысяч на мелкие расходы. Но у них хотя бы нашлись общие интересы, не считая заснувшего на папиных коленях ребенка. Было так мило, что он смотрел бы и смотрел. Почему считается, что только женщина с младенцем — это прекрасно? Мужчина с младенцем — это, между прочим, не только прекрасно, но и эротично. Блять! Ник едва не вмахался в зад остановившемуся для поворота налево, пропускающему встречные автомобили «Фокусу». Замечтался, на хуй. Он вывернул руль и понял, что впервые подумал об Александре, как о сексуальном партнере. И испугался своих мыслей. «Я никогда не изменю Джонни», — произнес он клятву, вдогонку которой пронеслось: «Никогда не говори никогда». Хатёнка Горностаевых оказалась не такой уж большой, как похвастался Никита, обычный финский щитовой домик квадратов на шестьдесят-семьдесят. Красили его, наверно, лет десять назад, Крыша шиферная, кое-где покрытая бурым мхом. Вокруг дома забор из рабицы, дорожки во дворе залиты цементом, свободно разгуливают куры и утки. В палисаднике торчат былки цветов, кажется, хризантем. Из-за угла дома выглядывает бампер «Жигулей». Сельские будни, Ника такими сложно было удивить. Мохнатый пес высунул из будки нос и залез обратно. — Не знаю, как тебя благодарить, — Александр держал на руках спящего мальчика. — Очень выручил. Еще б на остановке стояли. — А ты не хотел ехать. — Просто не привык, что нам с Китом кто-то помогает. Мы одни. — Совсем? — Ага. Мать умерла, отца я и не видел никогда, алкаш какой-нибудь. А Ленкины родители, ну, жены моей, к празднику подарки приносят, а больше мы и не просим. Ник кивнул. Ему стало жаль этих ребят, ведущих борьбу за выживание. И стыдно: у него, оказывается, всё не так плохо, даже зашибись. Иногда полезно оглянуться по сторонам. — Телефон мой есть. Звони, если что, не стесняйся. — Да, — без энтузиазма кивнул Александр, — еще раз спасибо, Николай. Ник. Домой не приглашаю, у нас не убрано. Ребенок, сам знаешь, что это такое… Сердце Белкина кольнуло, словно задели самую больную точку, но он сдержал эмоции, просто дружелюбно улыбнулся. — Мне всё равно домой пора. Мать теперь волнуется. Звони, если что помочь. Он протянул руку. Александр ее наскоро пожал, опять перехватив удобнее Никиту, но Ник оценил прикосновение холодной сильной ладони как приятное. Расставаться не хотелось. В Медведково Белкин вернулся уже в сумерках. Всю дорогу до деревни вспоминал семейство Горностаевых, как хорошо они смотрелись вместе и какая нелегкая им выпала судьба. Никитка совсем маленький, а ему уже знакомы нужда и безразличие. Наверно, и игрушек лишних не на что купить и конфет видит не часто. Конечно, все Николай помнил как он, и все его ровесники жили скромно, не шиковали, но ведь это были переходные для страны годы, сейчас другая ситуация. Всего в магазинах навалом, дети уже с пеленок с айфонами ходят. Правда, те дети, у которых папы прилично зарабатывают. А другим эта роскошь и к армии не станет доступной. Даже у них с Костей было разное детство. Между ними и сейчас огромная пропасть, которую преодолевает только любовь. На Ника накатила тоска по любимому, по семье, по друзьям. Он свернул к школе. В окнах горел свет, в спортзале кто-то играл в мяч. Время, в принципе, было еще детское — начало шестого. Можно спокойно навестить бывший второй дом, где началась их история. Хорошо бы поговорить с кем-то из учителей или с директором. Конечно, они теперь в курсе, что он живет с бывшим классным руководителем, но в глаза никто не скажет, а другого и не надо. Домой Ник отыскался спустя часа три. Пока отец расспрашивал, где он шлялся, а мать накрывала на стол, он сел за компьютер. Костя был в Сети, но опять с телефона. Сегодня даже лучше, потому что в глаза бы он ему никогда не сказал, побоялся… ШутНик: Привет, Константин Евгеньевич.))) Проказник-скоморох: Привет, Никусь, а что так официально? ШутНик: Просто в школу сейчас заходил, вот и вспомнилось. Проказник-скоморох: Как ты за мной бегал? ШутНик: Как ты меня в походе в палатке обнимал. Ты ведь на меня первый запал. Да- да, не отрицай. Проказник-скоморох: Когда это было? Не помню. ШутНик: В самом начале. В сентябре. Мы в одной палатке спали. Я проснулся, а твоя рука по моему молодому невинному телу шарит. За всё, что ни попадя, хватает. Проказник-скоморох: Врёшь. ШутНик: Приукрашиваю. Но ты меня обнимал. А потом втирал, что у тебя девушка есть. Проказник-скоморох: Задолбал уже. Давай дальше. К тому месту, где ты притворялся пьяным, чтобы ко мне присосаться. Ох ты, какой нервный, но моментик тот был классно продуман, жаль, историк быстро его раскусил. Ладно, пора переходить к главному. Ник выдохнул и принялся набирать слова. ШутНик: Слушай, Кость... Проказник-скоморох: Слушаю. ШутНик: А школу нашу закрывают. Нет, не смог спросить. Вот слабак. Белкин ругал себя последними словами. Уже и мама позвала кушать, а он тут мямлит. Проказник-скоморох: С чего вдруг? ШутНик: Да трещина там в стене. Признали аварийной. Эту четверть доучатся, а потом в какую-то из соседних школ будут возить на автобусе, неизвестно еще, в какую. Лисицына сказала, будут делать документы на ремонт, но это долго, денег в бюджете района на это нет. Где-то миллиона два только на документы, а сам ремонт еще в сороковник влетит. Года на четыре всё это дело растянется. Если за это время не закроют. Потому что учеников мало осталось. Пятьдесят шесть или пятьдесят восемь. Проказник-скоморох: Политика оптимизации, ничего не поделаешь. ШутНик: Ну как — ничего? Это же дети! Что за страна такая у нас? Как на школьников средств нет, а как им потом в армию идти, так о них сразу вспоминают. Проказник-скоморох: Не волнуйся, ты уже отучился. ШутНик: Да что ты за толстокожий? Это ведь наша школа, где мы с тобой познакомились, где зародилась наша любовь. Проказник-скоморох: Какие слова… Угу. Это всего лишь старая школа, опасная для жизни. ШутНик: Костик... Проказник-скоморох: Чую, что-то хочешь сказать. Говори, не кусаюсь, я за три тысячи км от тебя. Сейчас или никогда. ШутНик: Костя, давай ребенка заведем? Минуты, показавшиеся вечностью. Железнов писал ответ блядски долго, Белкин уже пожалел, что сказал. Было б можно, он бы отмотал время назад и ничего не говорил. Он хотел не читать входящее сообщение и выключить комп нахрен, но после этого можно было считать себя трусом и выкинуть свой орден Мужества в сортир. Чего уж прятать голову в песок, раз уж предполагает, что именно прочтет. Проказник-скоморох: Белка, ну что мне, родить его тебе? Или ты его родишь? Кончай уже херней страдать! Хочешь детей, иди, трахни какую-нибудь бабу, что ты ко мне пристал? Или я должен ее для тебя трахнуть? Где я тебе ребенка сейчас возьму, думай хоть головой. Белкин прикусил губу. Он находился в комнате не один. ШутНик: Можно в детдоме взять. Не обязательно грудного. Года два или три. Суррогатную мать найти. Проказник-скоморох: Это из области фантастики, дорогой мой гей-недоучка. И не вздумай мне обижаться. Я тебе обещал вернуться к этой теме лет через пять, значит, мы к ней вернемся. Ты мне веришь? ШутНик: Да. Спокойной ночи. Ник выключил мессенджер, больше не смог разговаривать, душила обида. — Коля, быстро за стол. — Расхотелось. Он пошел в свою комнатку, лег на кровать, не включая света, зарылся лицом в подушку. Почему Джонни всегда всё решает один? Так будет всю жизнь? Нужна ли ему такая жизнь? Любовь и секс — это одно, но топтать свое человеческое достоинство нельзя позволять. Мысли шли в том же ключе, даже не хотелось, чтоб Костя оказался рядом, поэтому Ник предпочел уснуть.