Вне зоны доступа

*** Огни. Кругом огни. Ночные огни. В окнах многоэтажек. В витринах магазинов. В лампах на столбах. В фарах автомобилей. Горят, словно сопротивляясь темноте и снегу с дождем. И за каждым огнем судьба. Сотни, тысячи судеб. Константин смотрел на город с высоты восьмого этажа. Мокрые водянистые снежинки норовили попасть на балкон, но натыкались на его лицо, волосы, руки, тлеющую сигарету между пальцев. Таяли. Опять нагрубил своему мальчику, разрушил его мечту. Почему ж обязательно надо вести себя, как последнему подонку и причинять боль нежному, чувственному существу, которое за тебя и в огонь, и в воду, и к черту в задницу? Он сунул сигарету в зубы и нажал клавишу быстрого набора номера. Скупыми строчками Интернет-сообщения душу не согреешь, тут нужен живой любящий голос. Гудки шли долго, соединяя север и юг. Сейчас где-то в Липецкой области звучало «Жуткая ночь хохотала потоками ливня, в шуме воды мне послышались чьи-то шаги. Я мертвеца у себя на пороге»… Не хочет отвечать или просто слушает песню. — Алло? — гудки сменило заспанное бормотание. — Бельчонок, приветик… — Железнов вложил в голос всю нежность, даже ту, на которую не был способен. — Здоровались уже… Я сплю… — Надеюсь, один? — Нет, со своей правой рукой. — Ты обиделся? Только не говори, что нет. Прости. Я не хотел. Просто ты на самом деле дурак. — Если ты разбудил меня, чтобы опять втирать, какая я школота, то избавь меня. — Нет, я извиниться. И услышать твой голос. — И как? — Ник еще дулся. — С таким настроением я предпочитаю, чтоб ты был снизу, руки заведены назад и привязаны к кованому изголовью, обязательно толстой грубой веревкой, а ноги… у меня на плечах… и я смотрю на твое лицо… как ты злишься и кусаешь губы… но всё-таки стонешь… — Не кончи там от своих фантазий. — Ник, я люблю тебя. — Спокойной ночи, козлятко. Вот и поговорили. Обиделся Бельчонок и сильно. Но это пройдет. Железнов отправил окурок в пепельницу, закрыл окно и пошел спать, раз уж спокойной ночи пожелали. Не успел он раздеться и лечь в кровать под мерное мерцание плазмы, в комнату вошел отец. — Не спишь? — Как видишь, — Константин принял сидячее положение. — Думал, ты еще работаешь. — Только приехал, — Евгений устроился в кресле, положил ногу за ногу, стащил с шеи галстук. — Мама сказала, ты женишься? — И ты против. — Не угадал. Пришел спросить, что вам на свадьбу подарить. — Ух ты, что-то новенькое. А я-то думал, что ты начнешь меня разубеждать, давить на меня, ультиматумы выдвигать, на «слабо» брать. — Что ты, Костик? Когда я так делал? Беседа только казалась взрывной, на самом деле проходила спокойнее и тише, чем в траурном зале на церемонии прощания. Слова сглаживала полутьма и отдыхающая за стеной жена и мать. — Значит, мне это приглючилось? Понимаешь, папа, не знай я, что ты не скатишься до инцеста, я б подумал, что ты смотришь на меня не как на сына… — Рот закрой. Соображай, что говоришь. — Парни, которые, по твоему мнению, мне всегда были не парой. А если с кем-то намечалось что-то серьезное, так ты уводил и бросал. Похоже на ревность, а? На собаку на сене: ни себе, ни другим. Ну? — Это было всего один раз. И не по этой причине. — Конечно! И твои раздевания меня глазами, пока я типа не замечаю? — Не неси чушь. Я твой отец. — Вот именно. Поэтому тебе ничего не светит. Хотя… Если б ты был обычным мужиком из тусовки, я б на тебя внимание обратил. У тебя все данные, чтоб попасть в мою постель. Только не забывай, как говорит наша Наташа, я — актив. — Ты ошибаешься, Костик. Во всём ошибаешься. — Тогда пожелай мне спокойной ночи и поцелуй перед сном. — Я лучше уйду, — Евгений встал. — А над подарком ты подумай. — Угу. Подари нам коттедж на Марсе. Отец ушел. Константин откинулся на подушки, закрыл лицо ладонями. Как давно он хотел всё это высказать. Но легче не стало. *** Утром Нику захотелось извиниться, но Джонни он не нашел нигде. Немного расстроился, но у них в Новосибирске был уже день, поэтому у Железнова имелись дела окромя сидения в Интернете. Телефон был вне зоны доступа — это удивляло, но не выбивалось за рамки невозможного. Ник позавтракал, сходил в магазин за покупками, покормил кроликов и гусей, убрал в своей комнате. Он размышлял, размышлял, размышлял и всё чаще склонялся к выводу, что Костя прав. В каждом слове и действии, начиная с оберегания его охочей до приключений пятой точки и заканчивая этими самыми детьми. За детьми нужен круглосуточный уход, от них не отойдешь. Это не кукла, которую можно поставить на полку и пойти потусить в клуб. Их надо кормить, с ними надо лежать в больнице, от них никакого порядка в доме. Конечно, Костя может позволить нанять няню, но женщина в их доме? Потом, когда-нибудь потом, через пять лет, когда они станут старыми и перестанут тащить друг друга в постель по пять раз в сутки. Да что там — постель: это может случиться на кухне, в ванной, на балконе. У стороннего наблюдателя случится шок. А ныкаться в спальне, заниматься сексом только ночью под одеялом, Джонни не согласится. Он любит простор для действий. А пока можно любить тех детей, что уже родились. — Я покатаюсь, мам. Обкатывать надо. Ник взял ключи от «Ниссана», накинул куртку и отправился в поселок Совхозный. Он не знал, дома ли будут отец и сын Горностаевы, надеялся на субботу. Пожалел, что не взял вчера телефон у Сани. Тот-то, ясное дело, не позвонит. Белкин подъехал к дому с протекающей крышей, прошел во двор, постучал в окно. За тюлем мелькнула тень, наполняя сердце ликованием, потом к стеклу прилипла носом маленькая мордочка. — Привет, Никитка! — Ник помахал мальчику рукой. Дверь открылась, на крыльцо вышел Александр. В одной футболке и спортивных штанах. — Николай? — он протянул руку. — Какими судьбами? Теперь Белкин смог лучше разглядеть его внешность. Вчера под теплой одеждой он даже не знал цвета его волос. А волосы были русыми, чуть светлей, чем у него самого, короткие, фигура щуплая, но не дистрофичная, и задница ничего так. — Привет, — ответил Ник. — Мимо проезжал, дай думаю, загляну, спрошу, как ушко Никиты Александровича поживает. Ты не возражаешь против гостей? — Вообще-то хотел «тазик» свой посмотреть, тормоза хотя бы, — откуда-то из кармана появились сигареты. — Но это можно отложить, ты заходи, давай только покурим. Курить страсть, как хочу. Угощайся. Сигареты были дешевыми, Ник такие курил только в школе да на первом курсе. Он хотел было предложить свои, но не стал обижать. — Давай. Они закурили. Дымили молча. Горностаев весь сжался от холода, рассматривал улицу и забрызганный грязью «Кашкай». Белкину хотелось поделиться с ним своей курткой, но это снова выходило за рамки приличия в общении с малознакомыми людьми. Никита стучал по стеклу ладошкой и что-то кричал. Ник улыбался ему, рассматривал без стеснения, находил сходство с отцом. — А он на тебя похож. — Ага, говорят. Давай, проходи в дом. Не обращай внимания на беспорядок. Извини, не ждали гостей. Окурки полетели в траву, а парни направились в дом. — Ой, подожди, — Белкин хлопнул себя по лбу, — забыл! Он выскочил к машине, забрал с заднего сиденья два пакета с провизией и игрушками. — Зачем ты? — устыдил его Александр. — Не ссы, Санек, с пустыми руками как-то неудобно. Ник сунул пакет с продуктами хозяину дома, а игрушки решил отдать мальчику лично. Никитка сразу же ухватил машинку, стал катать ее по полу. Другую из своих запасов отдал дяде, чтоб устраивать заезды наперегонки. Ник с удовольствием ползал на четвереньках, управляя мини-моделью «Жигулей». — Вжжжж, — Никитка с жаром имитировал рев мотора, — вжжжж. — Обгоняю! — крикнул Ник и рассмеялся. — Поберегись! — Нет, ты проиграл! — Оу, ты победил! У меня колесо взорвалось! Николай подобрал отскочившее колесо, стал прилаживать на место. — Оно не приделывается. Папа пробовал. — Теперь давай я попробую. Белкин встал, пошел на кухню, где кашеварил Александр. Мальчик увязался за ним. — Клей есть? — Он тебя совсем умотал? Никит, нехорошо, дядя Коля в гости к тебе пришел. — Мы играли… — нашел оправдание сын. — Играли, — подтвердил Ник. Он сел за стол, посадил Никиту на колени, взял поданный Саней тюбик, начал ремонт. — Смотри, Кит, сейчас вот сюда немножечко капнем, одну капельку, потом… потом прижмем… посильнее… Вот! Теперь пусть сохнет, а потом опять гонять пойдем. — И где тебя всему научили? — на лице Горностаева наконец появилась доверительная улыбка. — Не знаю, само как-то. Хочешь, я и тебе помогу тормоза сделать? — И я, — тут же вставил свое слово Никита. — А тебе пора суп кушать. — Не хочу, — заскулил детеныш. — Рисовый не люблю. — Дядя Коля тоже с нами будет кушать, правда, дядя Коля? — Обязательно. Так вкусно пахнет. — Ну, хорошо, — согласился Никитка. — Давайте уже ваш суп. Ник и Саша переглянулись, улыбаясь детской непосредственности. Что-то теплое, дружеское промелькнуло между ними. — Колесо еще не скоро высохнет, — сказал Белкин ребенку, — давай-ка я тебе сказки почитаю. — Давай, — обрадовался ребенок и ускакал за книжкой. — Зря ты его балуешь, — упрекнул Александр. — Он же к тебе на шею сядет и ножки свесит. — Я только «за». Ужас, как детей люблю, да вот не с кем… — Девчонки нет? И хорошо, лучше рано не жениться. Ну их, бабы все нервы истреплют. — Согласен на все сто. Прибежавший Никита не дал договорить. Взобрался к Нику на колени и заставил читать «Репку». Уже начало смеркаться, когда парни закончили ремонтировать «десятку». — Твердая, как член, — оповестил Ник, снимая ногу с педали тормоза. — Эй, — Александр кивком указал на копающегося рядом сына, но улыбнулся сравнению. — О, прости, никак не привыкну, чего можно, чего нельзя. Так, Никитос, давай убирать всё по местам. Неси-ка сюда вон тот ключ. Ага, этот. Мальчик, радостный, подбежал. — Держи! Белкин взял, поднял другие инструменты, понес в большой ящик на верстаке. Его новый друг старался со всем управиться сам, но ничуть не противился помощи. — Честно, Колян, не знаю, сколько бы я один тут возился. — Понятное дело. А ты бы сразу мне позвонил. А что? Мне не трудно. Всё равно еще три недели тут куковать. Потом в Новосибирск двину. Здесь же скучнотища, как в ж… Ой, прости, опять забыл. Короче, болтаюсь один туда-сюда. Все друганы старые поразъехались, на учебе. Хоть в петлю лезь, представляешь? Думаю, может, на машине рвануть? — А почему сейчас в Новосибирск-то? Ты же говорил, тебе в институт только со следующего года. — Там… — Ник заткнулся, чуть не выдав то, что собирался скрывать, ответ пришлось выдумывать на ходу. — Там просто весело. Клубы, пати, тусня, движуха. — Понимаю. Мне это уже недоступно. У меня Никитка. А из развлечений денег хватает только на прогулки в парк культуры и пиво по выходным. Нику опять стало не по себе за свою случайную удачу. Но ведь он не виноват, что Джонни оказался мальчиком-мажором. Когда он на него глаз положил, Константин Евгеньевич был простым учителем, молодым специалистом, а такие, всем известно, причисляются чуть ли не к малоимущим. Помимо всего, в семнадцать лет вряд ли думается о толщине кошелька, скорее о толщине штучки в штанах. Так что он влюбился в человека, а не в его банковский счет. А дальше — просто повезло, но он любил бы своего Железнова даже не будь у него ни гроша за душой. Наверное. — Слушай, а давай мы как-нибудь вместе в клуб съездим, в Липецк или Воронеж? — с энтузиазмом предложил Белкин, он уже загорелся этой идеей. — Финансовые расходы я беру на себя, в честь знакомства, так сказать. Машину мою обмоем. У меня от нее как раз и осталась пара лишних копеек. — Я бы с радостью, правда, — но радости этой в голосе не было слышно, — но Кита некуда деть. У нас же никого. Так что извиняй. Без меня. — Совсем некому? — Ник расстроился, он уже представлял себя под цветными лампами с Саней, коктейлями и морем драйва. — Не-а. — А если с моими родителями? Никит, поедешь ночевать к бабе Вале и деду Славе? — К какой бабе Вале? — не уловил вопроса пацан, занятый перебиранием болтов и гаек. Александр посмотрел на него, потом на часы на перемазанной руке. — Но точно не сегодня, — сказал он, что, верно, означало согласие. — Йоу! Да здравствует туса! Белкин подпрыгнул и повис у Горностаева на шее, но, опомнившись, убрался, бормоча что-то невнятно извиняющееся. Наскоро подымив белкиными «Лаки страйк», приятели забежали в теплое помещение. Александр вымыл руки, стал раздевать Никиту. Ник тоже пошел мыть руки. Он чувствовал себя в чужом доме свободно, словно бывал здесь тысячу раз, а семейство это знает тысячу лет. Главное, Саня не возражал против таких вольностей, похоже, парню тоже приходилось одиноко. Про друзей своих он не говорил, скорее всего, их и не имелось. Все разговоры про Никиту, машину, дом, работу. Кстати, работал он в совхозе механизатором, а сейчас сидел с сыном на больничном. Нормальная такая мужская профессия, не то, что его детские игрушки в раскопки всяких никому не нужных черепков. Человек дает стране хлеб, как писали раньше в букваре. Труд хлебороба тяжел и почетен. Но платят за него в не сезон копейки. Ник такого порядка вещей не понимал. Но поделать с ним ничего не мог. Разве что попросить Костика взять Санька к себе на работу. Только тогда еще куча вопросов нарисуется. — О чем задумался? — сзади появился Александр. — Да так… — Ник повернулся и завис с открытым ртом: Горностаев стоял перед ним с обнаженным торсом, видимо, снял рабочую одежду, а чистую пока не надел. Первое, что попалось на глаза — практически безволосая загорелая грудь, потом два некрупных темных соска и, наконец, реденькая темная дорожка от пупка под ремень потертых джинсов. — Колян, в каких облаках витаешь? Ник тряхнул головой, мол, в высоких и похожих на большие эрегированные члены. Затем взял протянутое полотенце. — Просто устал, кажется. — Ну, так раздевайся. — Зачем? — Белкин подумал, что свихнулся и ему мерещится желаемое. — А ты в моем тряпье домой ехать собрался? — Точно! — Ник покраснел до корней волос. Вот олух царя небесного, решил, что ему трах предлагают. Совсем уже помутился, забыл, что Саня дал ему свои вещи, чтобы возиться в гараже. Но при таком красавчике и у святого мозги быстро стекут в штаны. Он прошел в комнату, потрепал Никиту по русым волосенкам, стал переодеваться. — Коля, ты останешься у нас ночевать? — спросил мальчик, отвлекаясь от «Машки и медведей». Вошедший следом Александр не дал ответить. — Дядя Коля, Кит, надо говорить «дядя Коля». — А он останется? Можно? — Нет, малыш, дядя Коля поедет к себе, его ждут дома. — Ну, пожалуйста! — ребенок состроил жалостливые глазки. — Где же ему спать? В твоей кроватке он не уместится, а кроватка для взрослых у нас только одна. — С тобой! — упрямо настаивал Никитка, ему очень хотелось, чтоб веселый дядя остался, он его уже прикарманил. Саша и Ник снова переглянулись, рассмеялись, двусмысленность детского лепета лежала на поверхности, только рассматривали ее парни с разных боков. Горностаев — с позиции натурала, ну, а Белкин… — Никит, дядям нельзя спать в одной кроватке, — соврал Николай. — Почему? — удивленно раскрыл глазенки двухлетний малыш. — Потому что они большие, и им будет неудобно, — молодой отец поспешил исправить косяк дяди Коли. — Ладно, Санёк, завтра я приду, начнем с коробкой разбираться, — перевел тему Ник. Он оделся и готов был уходить. — Заметано, — одобрил Горностаев. Они вышли покурить, после чего Белкин отправился в обратную дорогу. Первым делом Ник посмотрел телефон, всё это время сиротливо пролежавший в машине. Семь пропущенных звонков: три от мамы и четыре от Железнова. Пипец влип. Он набрал номер Константина, прикидывая, хватит ли денег на звонок, но после длинных раздались короткие гудки. Ага, Костя решил поступить как джентльмен и сэкономить его скудные средства на балансе. «Жуткая ночь хохотала потоками ливня, в шуме воды…» — Алло? Привет! Ник еще размышлял, стоит ли говорить Железнову о Никитке и, как следствие, об Александре. — Привет, месяц мой ясный. — Почему месяц? — с подозрением спросил Ник. — Потому что увидеть тебя можно в последнее время только ночью, услышать, точнее, но это мало что меняет. — Просто к ребятам заходил. Не запрещено ведь, правда? — А ты ехать упирался. Гуляй, Бельчонок, гуляй. Только член свой ни в кого не суй. Про задницу я вообще молчу. Узнаю, что кто-то побывал в ней… Ты меня знаешь. — Это тебе надо трусы верности надевать. Ладно, чего голос такой уставший? — Так ночь на дворе. Весь день, как белка в колесе. Ох, прости! Но Джонни не извинялся, Джонни ржал над своим каламбуром. Блядский придурок! Ненавижу. — Я люблю тебя, — сердце Ника наполнилось нежностью. — Костик, я очень сильно люблю тебя. Мне так тебя не хватает. Приезжай. Пожалуйста. Забери меня к себе. — И я скучаю, котёнок. Но тебе придется потерпеть. Я сильно загружен. А потом, через месяц, когда тебе станет совсем невмоготу, ты только представь, какая у нас будет встреча. Мы просто не будем вылезать из постели, будем потягивать глинтвейн и горячий шоколад, есть круассаны и смотреть французские фильмы. — А трахаться? Они рассмеялись. Вопрос был риторическим. — Ладно, солнце, завтра позвоню. Телефон нигде не забывай. Целую. — Пока, — пробормотал Ник, жалея, что разговор протек мгновенно и был ни о чем. Он усмехнулся, вспоминая Костины нежные слова. Вот ведь нелогичный: то «месяц», то «солнце». Любит. Нежности приходится вылавливать словно золотые песчинки на приисках, они тщательно прячутся за жестким характером и садизмом. Не стоит этому собственнику знать о Горностаевых. *** Сегодня за окном сиял огнями Париж. И ноябрь здесь был совсем другим. А солнце еще не скатилось за крыши высотных домов. Железнов смотрел на пейзажи Монмартра, на базилику Сакре-Кёр, слышал шум большого города и представлял, в какой восторг придет Бельчонок, когда увидит всё это. Нет, он найдет гостиницу посолиднее, чтобы удивить его, снимет номер для новобрачных, но обязательно сводит его в Лувр и «Мулен Руж», покажет Нотр-Дам-де-Пари, Эйфелеву башню, Версаль и, конечно, — если хватит времени — Диснейленд. А еще сделает предложение. С отсрочкой на несколько лет. Но когда видна цель впереди, годы летят быстрее. У них будет замечательный Новый год. Только… Константин не знал, как это назвать. В сегодняшнем коротком разговоре он почувствовал, что Ник стал каким-то другим. Взрослением это не назвать, скорее очередной блажью. Что-нибудь замутил с друзьями. Молодость. Сам таким был. Костя лег на кровать. Пусть в Париже день, но по его биологическим часам уже вечер. Перелеты и смена часовых поясов сильно утомили, да и заняться было нечем. Ждал только, когда ШутНик отыщется. К нему он решил не лезть, не выспрашивать, потом сам расколется при первом нажатии. Пусть немного поживет своей жизнью. Тем более, что всем необходимым для отрыва на полную катушку его обеспечил.