Вне зоны доступа

*** Ник собирался ехать по привычному для него маршруту, проверял, всё ли взял. Похлопал себя по карманам, заглянул в рюкзак. — Коль, куда это ты намылился? — кликнула мама. — Туда, где уже неделю пропадаешь? — Не неделю, а шесть дней, — поправил он, роясь в вещах. — Я сегодня не приду ночевать. Кажется, я уже предупреждал? Валентина Андреевна насторожилась: — Это не то, о чем я думаю, а? Костя не будет возражать? — Мам, — Ник повернулся, но в глаза никак не решился смотреть, — ну при чем здесь он? Я просто к другу пива попить. Не садиться же потом за руль пьяным? — Смотри у меня, поаккуратней. Костя на тебя, дурака, столько времени потратил, а ты в один момент всё испортишь. Для Белкина разговор отдавался гулкими ударами сердца, но его старались обвинить в том, чего нет, и не будет. — Ладно, я пойду. Ник ушел удивленный, с каких это пор мать защищает Железнова. Да, смирилась с их отношениями, но окончательно не принимала. Он ехал к Горностаевым с чувством эйфории, наконец-то удастся посидеть, как нормальным пацанам, поговорить о жизни. Хотя о жизни только и говорили. И находили, что у них много общего, но при этом Нику казалось, что он просто обязан помочь Саньку с Никиткой, с ними было легко и не надо было следить за своим поведением. Просто оставаться собой. Он с каждым днем больше привязывался к мальчику и тонул в серых глазах его отца. Константину он молчал о своих ежедневных поездках, а бойфренд был слишком занят, их общение сводилось к коротким вечерним беседам, в которых, кроме «я люблю тебя», не имелось абсолютно никакого смысла. Словно Железнов сознательно уходил от обсуждения своих будней. Ник порой подозревал, что Джонни ходит в «Пропеллер» не только для проверки счетов и переписки с налоговыми органами, но и свой орган использует там по прямому назначению. Но это была лирика: Белкин слишком увлекся новыми друзьями, помогал Саше, уставал как собака. За прошедшие дни починили машину и залатали крышу. Домой он возвращался уставший, сытый и довольный. Единственным минусом считался реагирующий на Горностаева-старшего член. Мужчины полигамны, но Ник считал себя однолюбом, раз уж с семнадцати лет мечтал только о своем классном руководителе, а в последние пару лет впускал в себя только его. То есть, вообще впускал в себя только его, изначально по своей природе и во всех других отношениях еще до совместной жизни с Константином он числил себя топом, но Железнов сказал забыть об этом. С Саньком всё встало бы на свои места. Одна мысль о возможности всунуть член в тесную девственную дырочку скручивала мышцы до спазмов в животе. Сегодня Ник собирался рассказать парню о своей ориентации, решил, что молодой отец для обескураживающей новости вполне созрел. Как уже стало традицией, вечером они играли в Никиткой комнате, строили из книжек дорогу с трамплинами, катали машинки. — Всё, Кит, пора баиньки, — напомнил сыну Александр, — завтра поиграем. — Еще немножко, — запищал мальчик, прячась за Белкина. — Нет, уже поздно, — настаивал отец, в холодильнике ждало пиво, не терпелось приступить к главному мероприятию вечера, пока они только пригубили по бокальчику, только подстегнув аппетит. — Ну-ка, Никит, давай, игрушки собирать, — предложил Ник. — Кто быстрей добежит до той коробки? Мальчик побежал, но Белкин подхватил его на руки и закружил по комнате, балдея от искрящегося детского смеха. — Еще! Еще! — кричал Никита. Дядя Коля кружил его, пока у самого перед глазами не помутнело. — Всё, неси игрушки в коробку. — Хорошо! Горностаев взял пульт, стал переключать каналы, ища что-нибудь интересное, кроме вечных мультиков. — О-па, смотри, какая тёлка, — шел какой-то западный боевик. — Как тебе такие буфера? Смачные, да? — Что такое буфера? — сразу влез сына, подбирая очередную игрушку. Ник вгляделся: девка как девка, актриса как актриса, интереснее Никитке помочь, чем на ее буфера пялиться. Но, кажется, момент настал. — Мне у ее партнера задница больше нравится. Александр по инерции рассмеялся, но потом сообразил, что шутка имеет двойное дно. Замолчал, посмотрел на друга с недоверчивой улыбкой. Увидел, что тот не очень-то стремится опровергнуть его бредовую догадку. — Ты серьезно, что ли? — Санёк, не тупи. Я — гей. — Гей? — Саша переменился в лице и как-то ненароком заслонил сына. — Тебе лучше, наверно, не приходить больше к нам. — Да что ж такое? Сань, слушай, ты всё неправильно понял. Я гей. Педик, но не педофил. Не бойся. Я нормальный. Ну, ты ж меня не первый день знаешь. Но Александр не поддавался. — Тебе пора уходить. Никита, а ты марш в кровать. — Не хочу! — Я тебя не спрашиваю. Живо! Я дядю Колю провожу и приду к тебе. — Послушай, Сань, послушай, — Белкина ситуация тяготила, надоело чувствовать себя отбросом общества. — Сань, неужели от того, что мне нравятся парни, а не бабы, мне теперь и руки подать нельзя? Пока ты не знал, ты ведь не возражал против дружбы? Что сейчас-то изменилось? Горностаев оглянулся на спальню, куда ушел Никита, облизал губы, подбирая ответ. Ник ждал. — Я не люблю голубых. — Очень резонный ответ! — Белкин изобразил смех. — Почему ты их не любишь? Я алкоголик? Наркоман? Шпана? Мне кажется, мы неплохо ладили. Я мог тебе не говорить, но сказал. Чтобы между нами не было недоразумений. Саня отвернулся, смотрел в пол, обдумывал. Ник решил, что все-таки не ошибся в нем, в его разумности. — Лучше б не говорил, — пришел к выводу Александр, но уже без категоричной непримиримости. — Но уже сказал. Ничего не поделаешь. Относись к этому проще. — Хорошо, я подумаю. Он пошел проверить, как там ребенок. Никитка уже спал. Отец раздел его, накрыл одеялом. Белкин остался стоять на месте, лишний раз не стал нарываться на повод обозвать себя извращенцем и педофилом. Саша вышел из спальни, бросил на Ника короткий взгляд, чуть качнул головой в сторону кухни. — Пойдем, что ли, обмоем новость? — Если ты собрался и дальше на меня волком смотреть… — Проехали, всё нормально. Они убрались из комнаты, чтоб не разбудить ребенка, разместились на кухне. Хозяин сел за обеденный стол, а Белкин пристроился на двухметровом расстоянии от него возле стиральной машины. Разговаривали на отвлеченные темы: о погоде, рыбалке, чемпионате мира по футболу. — А как ты понял? — неожиданно спросил Горностаев. — Что? — Что ты голубой. — Ну не знаю, — пивасик уже ударил Нику в голову, пробило на приукрашенную откровенность, — само как-то вышло. Вставать на мужиков стал. Ой, да брось, что там понимать? Мне лет всего, кажись, шестнадцать было, я уже девок наших деревенских во всю в кусты таскал. С парнями, правда, не получалось никак. Все вокруг натуралы, за свои задницы дрожат. — И когда у тебя первый раз?.. — С мужчиной? — Ник заметил, что друга не на шутку заинтересовала эта тема. — Да в одиннадцатом классе. Меня мой классный руководитель изнасиловал. У Александра округлились глаза, он не донес бутылку до рта. — Классный руководитель? Вот старый хрыч. И где он, посадили? Теперь Белкин пивом поперхнулся. — Типун тебе на язык. Нет. Никто не знал. Я тебе, кстати, первому рассказываю. И он молодой был. Двадцать три года. — Тем более мудак. Псих, маньяк и извращенец. Зря ты не накатал заяву: изнасиловать несовершеннолетнего ученика — это серьезно. — Зря. На какое-то мгновение замутненным мозгам действительно показалось, что надо было привлечь Железнова к ответственности, за то, что порвал его зад, уложил под себя, сорвал, сука, такой замечательный план вставить ему, очкарику-историку, опустить его, унизить. — А сейчас как? Часто случаются перепихи? Или тоже сложно? — Да не волнуйся ты за свой зад, — однако Белкин уловил, что Сашка больше не зажимается, подсел к нему ближе, продолжил прикладываться к бутылке. — У меня постоянный партнер как бы есть. — В Новосибирске? Так ты к нему уезжаешь? — Да, — нехотя кивнул Белкин — А давай-ка лучше ты расскажи, как тебя угораздило жениться на шалаве. Ты вроде мальчик-паинька. — Отсасывала хорошо, — смущенно признался Горностаев. — Ого. Интересная темка. Давай-ка поподробнее. Ник поспешил перевести разговор в другое русло, потому что понял, что ляпнул лишнего. Не хотел откровенничать про ту сторону своей жизни, где был Костя, не хотел, чтоб друг знал о его пассивной роли. Они засиделись за полночь, перейдя на обсуждение местной политики, проблем благоустройства района и важности археологических раскопок, вложения финансов в строительство космических кораблей, преимуществ эльфов перед гномами. Спать Белкин устроился на диване в гостиной. В постельку к Сане нырять он не собирался, держал себя в узде. Хотя пьяного тянуло на подвиги, в том числе сексуальные. Уплывая за грани бытия, Ник подумал, что Железнов растерзает его за выключенный телефон. Он потянулся, чтобы найти гаджет в кармане уложенной на стул одежды. — Колян, не спишь? — отвлек шепот из спальни. — Нет, — Белкин перестал пытаться нащупать телефон. — А в чем прикол быть голубым? — язык у Сани заплетался. — Что интересного, когда тебя имеют в очко? — Во дурак, — не выдержал такой необразованности Белкин. — Ты что, никогда не слышал о массаже простаты? Это улётное ощущение. Похоже на… на… Блять, тебе всё равно не понять, ты никогда ничего подобного не испытывал. Словно скачешь на единороге по радуге с волшебной палочкой в руках — весь мир у твоих ног. Но на мир тебе наплевать, потому что можешь думать и просить только: «Еще, еще, еще». — Да ну нафиг… — Минет, опять же, гораздо чаще получаешь, а это тоже кайф. — Это да, — признал Горностаев. — А тех, кто сверху, вообще не понимаю. Это же одно и то же, что бабу в задницу пялить, что мужика. Где тут голубизна? — Эх ты. Ты геев хоть раз встречал в жизни? Ну, кроме меня. — Не-еет, — Саша зевнул. — То-то же, а говоришь, не любишь голубых. У нормальных голубых, Саня, главное чувства, а не короткий перепих. — Все так говорят. И голубые, и обычные, и серо-буро-малиновые. — А тебя, вижу, эта фишка задела за кое-что живое, да? — подкольнул Ник. Пиво приятно шумело в голове. — Не, это я просто. Понять хочу. — Все так говорят… Хочешь, устрою тебе ознакомительный курс? — В глаз получишь. — Тогда давай спать. Я шучу ведь. Обещал же не приставать. Горностаев затих. Белкин усмехнулся темному потолку и уткнулся носом в спинку дивана. Нет, так нет. На нет и секса нет. *** Костя сидел в баре дорогого гей-клуба, поглощал выдержанное французское пойло, поминутно смотрел на лежавший на стойке телефон, думал. Номер Белкина не отвечает целый день. Впору звонить в больницы и морги, точнее, просматривать российские сайты на наличие дорожно-транспортных происшествий с пострадавшими. С очередной порцией коньяка Железнов отогнал от себя бредовые мысли. Гуляет Николай и пусть гуляет: устал быть под его присмотром, нужен глоток свободы. Скоро уже встретятся. Он почти уладил дела в Сорбонне, нашел подходящее жилье, заказал номер для новобрачных на новогодние каникулы в уютном отеле, купил кольца, хотя считал последнее сентиментальной дурью, но Белке будет приятно носить одинаковые символы-гаранты их предстоящей оформленной по закону жизни. Потребуется еще несколько дней, максимум неделя на утряску кое-каких вопросов семейного бизнеса, а потом: «…Всюду парень был, весело он жил, но по дому загрустил…» — Кого я вижу в нашей глуши! Русская речь сквозь гремящую музыку приятно резанула слух, голос показался знакомым. Константин обернулся, щуря глаза на мелькающий сине-лунный свет, пытаясь разглядеть земляка. Рослая фигура, уложенные кучерявые волосы, обтягивающие штаны, расстегнутая до середины рубашка. — Не узнал, Кастусь? Парень присел на стул рядом, подставляя лицо под более выгодное освещение, но Железнов уже понял. — Ха, Михалик! Ты ли это? Какими судьбами? — Скажешь тоже! Я здесь уже второй год ошиваюсь. Променял Родину на чужбину, вот так вот. Но мир тесен, мир тесен. Михаил Василёнок притянул Костю к себе. Железнов открылся навстречу его обалденным губам, сразу перенимая инициативу. В памяти всплывали жаркие московские ночи с жадным до жестких развлечений белорусским хлопцем. Похоже, за годы он только усовершенствовался, работал языком так, что у Константина член перестал помещаться в брюках. — Может, уединимся? — унисоном его мыслям томно выдохнул Михаил, его ладонь легла старому другу на пах, сжала напряженную плоть. — Здесь есть пара комнатушек на наш вкус, а я, кажется, весь вечер ждал только тебя. Соскучился, ты не поверишь. Железнов выдохнул и снова смял его губы. Дырка белоруса всегда была узкой, он так натурально сопротивлялся насилию, не возражал против оставленных на коже синяков и засосов, что… Константин подумал: если не трахнет его сейчас же, просто умрет на месте от одуряющего стояка. А Миша целовал его шею, поглаживал до предела твердый пенис через тонкую ткань и двумя пальцами проникая под ремень. — Нет. Не сегодня. Он сделал над собой усилие, ладонью в грудь отодвинул приятеля. — Да что такое? — не понял Василёнок. — Я занят, Михалик. Парень оглянулся. — Кем? — Своей правой рукой, благодаря тебе. Извини, я б тебя трахнул, но у меня есть бойфренд. Без обид. — Что ж ты раньше не сказал, Кастусь? Михаил белозубо улыбнулся и в третий раз прильнул губами к Железнову. *** На следующий день Никитку оставили у Белкиных, и Ник отправился знакомить Александра с ночной жизнью больших городов. Ехать пришлось аж в соседнюю область. — Классный клуб, — расписывал по дороге Белкин. — В Сети нашел. Отзывы только положительные. Ништяк. Оторвемся. Главное не робей и не зажимайся. — Не знаю, я никогда в клубах не был. Ну, не считая нашего сельского. — Сельского? — Ник засмеялся. — Сравнил жопу с небом. Это совсем другое. Ладно, не бойся, я ж с тобой. — Хорошо, уговорил. Нику нравилось смотреть, как Горностаев оживает от такого пристального, чуткого внимания к себе. Всё-таки они почти ровесники, а парню не удалось нагуляться, окунуться в нормальную бурную молодежную жизнь. Постоянное безденежье, заботы о ребенке, вызванное этим чувство ненужности и замкнутость, необходимость рассчитывать только на себя, превратили его в затравленного человека. А теперь он сбрасывал с себя тяжелый кокон, раскрепощался. Нику нравилось, что именно с его подачи к Сане возвращаются жизнерадостность и вера в будущее, что именно он дает ему возможность вспомнить, что значит быть молодым. — Только, — Белкин облизал губы, зная, какая последует реакция, в глазах плясали озорные чертики, — это… гей-клуб. Секундная пауза. Ник оглянулся, чтобы увидеть ошеломленное выражение лица Горностаева. — Что? — заорал он, не очень, впрочем, гневно. — Всё, поворачивай обратно! — Не-а. — Эй, мы так не договаривались. Не хочу находиться среди гомосятины. Разворачивай. — Нет, значит, в одной машине с гомосятиной ты ехать можешь и про гомосятину выспрашивать вчера тоже мог, — показушно обиделся Ник, — а в гомосятское заведение зайти в падлу? Ладно тебе, брат, один раз живем! — Но… — Слушай, никаких «но», — оборвал Ник. — Верь мне, чувак. Хватит сидеть взаперти. Никто на твою девственность покушаться не будет, без тебя свободных парней навалом. К тому же, подумают, что мы с тобой — пара. Ему нравилось наставлять Александра, обучать его ориентироваться в непривычном для него мире. Роль покровителя затягивала, но он ни в коем случае не хотел унизить друга, считая свои поступки абсолютно искренними. — Пара? Хух, мы не пара. — Ну, конечно! — Окей, уломал, едем в гомосятский клуб. Ник усмехнулся, радуясь, что Саня согласился. Покажет ему, что не так страшен черт, как его малюют, может, проникнется той атмосферой. Саша проникся. Шарахался от всех и вся. Смущался под изучающими взглядами, отворачивался от танцующих на подиумах жеребцов, шипел при каждой попытке облапать его. Успокоился и затих только, когда они нашли свободное местечко в баре. Ник заказал выпивку. — Блять, словно в кошмарный сон попал, — крикнул ему Горностаев. — И все они педики? Белкин подтверждающе кивнул, потягивая коктейль из трубочки. — Ешкин кот, сказали б мне месяц назад… В глаз бы тому дал. — Расслабься… — Здесь всегда такая громкая музыка? Черт, и глаза уже от этого мерцания болят… — Не ной, Санёк, пойдем, потанцуем… — Не, не, я не танцую, — но Ник ухватил его за руку и потащил на танцпол. Играло что-то гремящее американское. В толпе было тесно. Нику и Саше пришлось прижаться друг к другу почти вплотную. Белкин почувствовал, что ему стало душно, но не из-за температуры внутри помещения, а от близкого контакта с молодым мужским телом, которое вздрагивает от каждого случайного прикосновения. — Не бойся, дурачок, — Ник обвил его шею рукой, чисто по-дружески, наклонился к самому уху, чтобы перекричать музон. — Перестань меня бояться. У меня парень есть. Горностаев закивал, отодвигаясь, а Белкин подумал, что второй день не разговаривал с Джонни. С Саней и Никитой было приятно, уютно, по-домашнему, но по Косте он тосковал. В то время, когда не злился на него. Они набрались по самое «не балуйся», вывалились из клуба в половине пятого утра перед самым закрытием. — Супер! — молодой отец заметно повеселел. — Пипец какой-то. Колян, давай сюда еще разок махнем? Прямо на следующей неделе? — Не вопрос, друг, хоть каждый день. Ник поймал машину, попросил довести до ближайшей гостиницы: своими водительскими правами он рисковать не собирался. Гостиница оказалась на уровне. Белкин снял двухместный номер на сутки: неизвестно, когда они оклемаются и станут способными пуститься в обратный путь. Две узкие кровати стояли рядом друг с другом, разделенные какой-то замысловатой тумбочкой. С первого взгляда было ясно, что на них не пуховые перинки, но лежбища так и манили хмельную голову. — Я спать, — сказал Горностаев, направляясь к своей постельке. Снял джинсы, снял футболку, носки, да так и рухнул на покрывало, заснул богатырским сном. Ник сразу обнаружил, что его добрый молодец рвется познакомиться с товарищем по оружию. Летний загар русских полей еще не сошел с красивой спины механизатора. Ягодицам бы позавидовал сам Аполлон. Ноги в тонких русых волосках были сильными, мускулистыми, чуть кривоватыми, но это даже придавало сексуальности. — Ну, вот и поговорили, — разочарованно произнес Белкин, двинулся в сторону своей кровати, но потом передумал и завернул в ванную комнату. Дрочить не собирался, просто привитая Костяном чистоплотность, но всё как-то само собой вышло. Проснулся Белкин, не понимая, где он, кто он и зачем он. На удивление, больше никакие похмельные синдромы не донимали. Выяснив ответы на первые три вопроса, он повернул голову в сторону приятеля, думая, что он еще дрыхнет. Александр не спал. Он немигающе смотрел в потолок. — Эй, Сань, — голос прорезался не сразу, пришлось кашлянуть, — ты как, живой? Парень повернулся. Видок у него был не то что потрепанный, но весьма подержанный. — А? Да. — Нет, не заливай. Я ж вижу, ты бледный как смерть, бледня бледнёй прям. Тошнит? Мож тебя до сортира довести? — Нет. — За минералочкой сгонять? Тут супермаркет рядом. — Слушай, Коль, — Сашка с силой облизал губы, слова давались с трудом, — ты ведь ко мне не просто так таскаешься? — Конечно, не просто так! Ты ж мне кореш! Ощущение, что сто лет тебя знаю. Реально. — И в клуб ты меня не специально заманил… — Просто хотел, чтоб ты перестал быть гомофобом. Эй, а к чему допрос? Горностаев выдержал паузу, пристально смотря на него печальными глазами. У Ника даже сердце в пятки ушло. — Я… — Ну же, телись быстрей! — Ты можешь меня… мне показать, как это? — Что? — пульс у Белкина мгновенно перевалил за сотню, бросило в жар. — Показать, как это происходит между мужиками. На деле. — Стой, ты вроде протрезвел. Зачем тебе, ты же гомофоб. Презирал нашу братию. Неужто один поход в клуб… — Колян, не тяни резину за хвост. Да или нет? — Но зачем? — в голове не укладывалось и так хотелось выполнить просьбу. — Я давно проснулся. Думал. Вчера они все такие счастливые, довольные, неплохие вроде ребята, а я… всё один и один. Тоска берет. Иной раз хоть в петлю лезь от одиночества, да Кит у меня… — Зачем ты так? … — Ник представил всю безвыходность его ситуации и как сам страдал по Константину Евгеньевичу, как хотелось тогда душу вывернуть наизнанку, чтоб не болела. — Просто подумал, вдруг на этом фронте что-нибудь срастется. Парней много хороших. Вот, например, ты. Ты Никитке нравишься. А я способен тебе понравиться? Ну, в этом плане? Теперь Ник долго смотрел на него, не решаясь ответить. Боялся обидеть. Он уже привык защищать Горностаевых. Не мог нанести Саньку удар в спину, уронить самооценку еще ниже. И ответ «нет» был бы неправдой. — Ты хорошо подумал? — Да. — Тогда надо подготовиться. У меня нет с собой презервативов и смазки. Сбегаю в аптеку. А ты пока прими душ. — Хорошо, — Сашка улыбнулся со смешанными облегчением и страхом неизведанного. А Белкин не знал, что ему думать. Быстро привел себя в порядок и побежал на улицу. Было двенадцать дня. Он вернулся, в надежде, что друг передумает. Но Горностаев лежал на кровати обнаженный в призывной позе. Член покоился на подушке из темных кучерявых волос, чего ни у Кости, ни у него самого в помине не было, потому что Железнов любил минимализм и какие-нибудь модельные стрижки. Поэтому первозданная картина заставила Белкина сглотнуть и сжать свои гениталии. А орган приятеля даже в спокойном состоянии вызывал уважение к размерам, не зря беглая женушка любила играться с ним. Ник пожирал рослое тело взглядом и уже не мог себя пересилить: где-то между ягодиц скрывалась тугая дырочка, в которую так приятно будет протиснуться. Аххх, он и забыл это блаженное ощущение, когда твоя возбужденная плоть трется о мягкую бархатистую поверхность внутри симпатичного тебе человека. — Я в душ, — почти выкрикнул Белкин. Теплые струи помогли отойти от морозного ноябрьского воздуха и уменьшить возбуждение, чтоб не кончить, едва начав. Александр не произнес ни слова, когда Ник навис над ним. Он открылся навстречу ласкающим губам, старался не зажиматься и повторять, робко целовал шею, ключицы, плечи. — А твой парень? — неожиданно вспомнил Горностаев, когда Ник вылизывал его живот и уже разведывательно проводил скользкими пальцами по промежности, слегка надавливая на сфинктер. — Он не будет возражать? — Нет, — соврал Белкин и поспешил вобрать в рот трепещущую плоть, чтобы больше не колебаться, и чтобы Саня перестал задавать глупые вопросы. Железнов находился за три тысячи километров, а горячее, выгибающееся, жаждущее продолжения тело лежало под ним. Николай протолкнул палец. Саша замычал, напрягся в струну. — Стони, кричи, только не зажимайся, сейчас пройдет, — приказал Ник и снова сомкнул губы на красноватой головке, щекоча языком уретру. Тугие стенки поддавались растягиванию с трудом, но Белкин протолкнул второй палец. Скорее, скорей! Пока он способен терпеть. Одна мысль, что он сегодня актив, невероятно заводила, но он хотел быть нежным с Санькой, показать, каким сладким, тягучим бывает пассивный секс. Ник заглотил член поглубже, уж к этому ему было не привыкать, и нащупав бугорок простаты плавно проехался по нему пальцами, готовый в любой момент принять порцию спермы, но ее не последовало. Зато стоны и всхлипы партнера стали непроизвольными и бесконтрольными. — Всё хорошо? — Продолжай. Не останавливайся. Ник привстал, поцеловал Сашку аккуратно, успокаивающе, рукой помогая себе приставить головку к неподатливому входу. Горностаев замер, напрягся. На скулах заходили желваки. Белкин всей шириной языка облизал его губы и когда почувствовал ослабление, усилил нажатие и раздвинул членом девственные стенки ануса. — Ах-ххх, — он никак не смог сдержать этот полурык. Член медленно погружался в бархатистую горячую полость, туго обхватывающую со всех сторон. От узости Сани мутнело в глазах. — Оо-ххх. Белкин готов был любить этого парня вечно.