cum bellum

Земля под ногами сырая и мягкая, стопы погрязают, будто бы в зыбучих песках, и от этого становится трудно бежать. Силы на исходе, кажется, еще пару шагов и можно замертво свалиться в грязь… дыхание с каждой секундой учащается, и лёгкие начинает «жечь» изнутри, словно облитые кислотой. Главное не останавливаться, несмотря ни на боль в левом боку, ни на что другое. Иначе — смерть. Изредка под стопой оказываются острые камни, царапающие грубую кожу почти что до крови… и сейчас мало волнует, что грязь попадёт в рану и можно заразиться какой-нибудь гадостью и умереть, потому что сам вряд ли что сделаешь, а лекари сейчас заняты высокими чинами, которые умирают от эпидемии бубонной чумы. Их нужно спасать в первую очередь и никто не обратит внимание на простолюдина с раненой ногой, предложат промыть рану и приложить какую-нибудь чудодейственную траву и будь свободен. На пути попадется огромный камень, об который невозможно не зацепиться — слился с чернотой вокруг и стал почти незаметным. Паника захлёстывает с головой, когда под руками ощущается грязь, лицо пестрит кровоподтеками от камешков, оказавшихся впереди, а ноги подкашиваются и встать почти невозможно. Нужно бежать. Настойчивая мысль и желание спасти свою шкуру оказываются сильнее, и вот путь уже продолжается через колючие кусты и крепкие деревья с толстыми раскидистыми ветками, периодически царапающими щеки. Боль во всём теле отходит на второй план, когда позади слышится пронзительный волчий вой… Луна ярким кругом виднеется за тёмными тучами, медленно отступающими в стороны, давая серебристому свету осветить небольшую полянку в лесу. Вой становится настойчивее и резко обрывается, когда небо становится неожиданно безоблачным и остаётся лишь яркое пятно. Силы покидают мгновенно и тяжелое тело падает на колени, и приходит осознание того, что пути назад уже нет, а впереди на пару километров растянулся лес. Бежать уже смысла нет — до ближайшего населенного пункта больше часа идти. Это слишком долго. Не успеет. Неожиданно справа раздаётся треск сухих сучьев, и голова рефлекторно вжимается в плечи, а губы сами начинают лепетать молитву. Только бы всё обошлось, только бы… Удар когтями приходится ровно по сонной артерии, и из шеи хлещет фонтаном кровь, человек заваливается на бок, прижимая ладони к ране, тщетно пытаясь сохранить свою жизнь. Только вот исход уже ясен: невозможно выжить. Пытка оказывается недолгой и вот уже в последние секунды жизни в глотку вгрызается мощными челюстями убийца, захватывая лакомый кусочек и резко дергая мордой в сторону, вырывая трахею и разбрызгивая кровь вокруг на зеленеющую траву. Рычание становится громче по мере того, как сильные лапы разрывают еще теплую плоть на куски, окропляя тёмную шерсть алыми каплями. Тошнотворный запах крови становится для зверя благовонием, и он с упоением поедает печень и сердце, впрочем, ему хватает всего ничего для утоления жажды. Главное всё же не поймать и убить жертву, а гнаться за ней, запугивая, заставляя паниковать. Оборотень запрокидывает голову и громко воет на полную луну, победно водрузив когтистую лапу на голову мужчины, после с хрустом ломая череп. Позже он непременно пустится в бег и, только приблизившись к своей стае, через несколько часов, станет снова человеком, вытирая с губ кровь. Кровь другого человека. Деревня, в которой поселились оборотни, ничем не отличается от тех, где живут обычные крестьяне. Такие же небольшие, приземленные деревянные домишки, ничем не отличающиеся друг от друга, словно сделанные по шаблону. Почему так? Ответ прост — здесь раньше были люди. Если оборотням нужно сменить локацию, найти новое пристанище, они ищут в глубине леса деревеньку и вырезают все население. Или, что случается довольно редко, находятся заброшенные деревни, в которых люди или умерли от каких-то болезней, или ушли на заработки в крупные города, а что с ними потом случилось — вопрос, имеющий много ответов. Крестьянина вполне могут убить в темном переулке, чтобы ограбить; он может обосноваться в городе стать уважаемым человеком — из грязи в князи. Да что уж там — он может просто и не доехать до города. Может переехать с семьей в другую деревню, если в старой осталось мало людей, если они не могут поддерживать жизнь в этом населенном пункте. Самая главная опасность жизни в лесу — звери. Это и есть самая главная причина опустения деревень, и воссоздание их ближе к крупным городам, вдали от леса. Оборотень шаг за шагом приближается к дому, чутко прислушиваясь к треску веток под лапами, улавливая что-то лишнее, чужеродное, не свое. Не придает значения — он на своей территории, там, куда не сунется чужак и не посмеет напасть вблизи целой стаи. Тревога нарастает, внутри гулко ухает сердце и оборотень осторожно рукой убирает мешающие ветви дерева перед своим лицом, чтобы, наконец, увидеть небольшой костер вблизи домиков, около которого собрались такие же, как и он. Шорох. Оборотень резко разворачивает голову, но его подводит реакция и в следующий момент на него выпрыгивает существо из-за кустов, валит на землю, отчаянно цепляется и катится кубарем к костру. Жалобный скулеж и прерывистое рычание гулко отдается в лесу, привлекая к себе внимание. Схватка длится недолго, ровно до того момента, когда вожак поднимается со своего места и хватает за шкирку нападавшего, откинув его в сторону. Наступает минутная тишина, нарушаемая тяжелым дыханием и треском горящих поленьев. — Прекратили. Оба. Грубый тон заставляет сжаться и прижать к голове волчьи уши, содрогаясь от мурашек вдоль позвоночника. Вожак сжимает челюсти и щурит глаза, показывая тем самым, что ничего хорошего этих двоих не ждет. Оборотень неуверенно косится в сторону, где ему машет брат с улыбкой до ушей. — Простите, такого больше не повторится, — отвечает он и встает, отряхивая одежду от земли, шмыгая носом, — я лишь пошутил. — Пошутил!? А ты не думал, что он мог убить тебя? Просто вмазать и свернуть шею? Перегрызть глотку? У тебя совсем отсутствует инстинкт самосохранения, а? — раздается со стороны костра грубый, низкий голос. — Не встревай в разговор, — шипит вожак и резко берет под локти обоих оборотней, — чтобы весь следующий день не попадались мне на глаза. Оба активно кивают и как только их отпускают на землю, со всех ног бегут в сторону своего дома, чтобы, не дай бог, им еще не дали в придачу наказания. Могут ведь запретить охоту до следующего полнолуния, не выпускать за пределы территории и держать под строгим контролем. Мать встречает парней взглядом, полным презрения и ненависти к тому же. Женщина за долгие годы уже лишь за секунду может понять, что ее сыновья что-то натворили. И раз уж их не наказал вожак, то она сама накажет их так, как посчитает нужным, и никто ей и слова не скажет, не посмеет упрекнуть, возразить. — Ты слишком много им прощаешь, — мужчина складывает руки на груди и щурит темные глаза. — Мы сами были детьми, творили еще похлеще, такое, за что нас можно было изгнать. Нам тоже прощали многое, и, насколько я вижу, ничем слишком плохим не закончилось. Или я не прав? Скажи мне, я ошибаюсь? — вожак садится на землю и опирается одной рукой о лежащий рядом большой камень. — Ты прав, ты не ошибаешься, — бурчит в ответ с явным недовольством. — Тогда скажи, почему нельзя простить им такую выходку? Они никого не убили, не покалечили и не нанесли вреда. Ну, разве что один мог двинуться умом, но судя по тому, как он убегал, с ним все хорошо. Пускай резвятся, дурачатся, пока у них есть время. Ты знаешь, как дорого время молодости. Беспечная жизнь это лишь первые несколько десятков лет, потом ответственность за стаю, даже если не стоишь выше всех. Ответственность за семью, за старших и младших. Тогда не будет времени; тогда будет многое возложено. Пока есть время, нужно действовать, как того требует детское сердце. Потому что потом всем будет руководить, — указательным пальцем легкое прикосновение к виску оппонента, — разум. Тогда не будет той наивности, трепетной радости от всего. Ты сам все прекрасно понимаешь, но отчего-то пытаешься выглядеть суровым, неприступным и мудрым. Зачем? Отпусти себя. Ты молод. Ты должен использовать время, а не становиться взрослее раньше времени. — Мне не двадцать лет, и даже не тридцать. Ты считаешь меня все еще ребенком? Только потому, что ты повзрослел раньше, хотя по факту сам младше? Не учи меня жизни, я знаю больше. Я видел больше. Я чувствовал больше. Вожак устало прикрывает глаза и собирается с мыслями, но ответить ему нечего. — Да, ты старше меня, но почему-то старшим чувствую себя я, — хмыкает с легкой улыбкой на потресканных губах. — Потому что ты многое о себе возомнил, — отвечает холодно, быстро, резко, как ножом по живому. — Потому что во мне есть баланс строгого вожака и наивного ребенка. Я могу резвиться с нашими волчатами, могу вести стаю в бой. А ты только и можешь, что ворчать и выражать свое недовольство по каждому поводу. — Когда-нибудь ты поймешь, что твои бредни не тянут на здравые размышления. Оборотень, молча, встает и взмахивает рукой, показывая, что продолжать этот разговор не намерен. Разворачивается на пятках и просто уходит, оставляя последнее слово за собой. Миллиарды ярких звезд светят мягким светом на темном небосклоне, обрамляя полную луну, что своими лучами холодит весеннюю, и без того продрогшую землю. И только когда время близится к рассвету, и вожак остается сидеть один, затушив костер, где-то падает звезда и прочерчивает ярким хвостом полотно неба. Оборотень что-то сбивчиво шепчет, загадывая желание, после растягивая губы в легкой улыбке. Уходит он только тогда, когда наступает рассвет и оживает природа, встречая утро зеленеющей травой и набухающими почками на деревьях.