cum bellum

Темный лес растянулся на километры по суше, заполоняя большую часть территории страны высокими, большими деревьями. Туда, в его глубь, не сунет своего носа даже самый отчаявшийся путник, потерявший смысл существования. Там пропадают люди десятками, ушедшие днем собрать ягоды, или грибы, ночью они оглушают окрестности предсмертным хрипом. Будь то зверь, или иное чудовище, оно настигало заблудившегося человека быстрым рывком и не давало шанса на спасение. Если ошиваться где-то ближе к деревне, то никакая опасность не угрожает, но если идти дальше, петлять между деревьями и пересечь дозволенную границу, то назад пути уже нет. Где-то в середине лес отчетливо делится на две части: одна пестрит зеленью и дышит жизнью, вторая с выжженной травой и подсохшими деревьями. Еле заметная линия, «шрам», разделяет границей эти части. Зимой, с метровыми сугробами в которых по бедро утопают ноги, эта линия никуда не девается, будто кто-то заботливо прочерчивает ее какой-нибудь палкой. Весной, когда все тает и предстает серой несуразной кашицей, ничего не меняется. Линия на месте, ее даже не заливает водой, будто она смазана жиром и отталкивает воду напрочь. Летом на ней не растет трава, ни зеленая, ни выжженная, никакая. Осенью на нее не падают рыжеющие листья, не закрывают опавшие иголки, не скрывают от глаз мелкие ветки. В стороне, поникшей, не поют птицы и не шумят иные звери — там царит давящая, звенящая тишина и даже ветер, кажется, окончательно стихает и не колышет сухие ветви. Тропинка, пересекающая обе части леса, продолжается от края до края, огибает странную линию кривым отрезком, но не прерывается. Проходя по зеленеющей стороне радуется глаз и поет сердце, все так красиво, пышет счастьем и той же жизнью, но с пересечением границы все меняется. Становится даже как-то холоднее, приходится обнимать себя руками за плечи, чтобы не задрожать; прислушиваясь, можно услышать лишь тихий треск вдали, будто кто-то неосторожно наступил на сучок и сломал его сильной ногою. Появляется непреодолимое желание бежать куда-нибудь подальше от этого странного, пугающего места, но сделав неосмотрительный шаг в сторону, прочь от тропинки... сзади себя можно обнаружить лишь бескрайний лес и землю, заваленную листьями. Нет тропинки, нет пути назад. Сколько не ищи, сколько не пинай ногой листья в тщетных попытках отыскать среди травы заветную белесую полосу — не поможет. Приходится, пересилив свой страх, идти вперед, постоянно оглядываясь назад и по сторонам. Только никого рядом нет и быть не может. Нормальные люди в это время сидят дома, нянчат детишек, палят костры и готовят еду, а не ходят в запретные места, чтобы найти приключений… первые полчаса в душе тлеет крохотный лучик надежды — вдруг еще пара шагов и найдется тропинка, выведет из этого ужаса обратно, домой? Потом же, с течением времени, душа темнеет под давлением животного страха, надежда, задавленная, погибает и падает на самое дно. Скитание, продлившееся несколько часов, выматывает все силы и нервы — повсюду кажутся звуки, тени. Тишина едкой жижей расползается вокруг, давит и давит, медленно сводит с ума, секундой за секунду, минутой за минуту… Перед взором, как только наступают сумерки, появляется поистине огромный замок, огражденный высоким, красивым, кованным ограждением с массивными черными воротами, в которые могут пройти шесть человек разом. По краям длинными пиками к темному небу тянутся башни, и одна, больше других в два раза, стоит посередине и угрожающе блестит острым концом. Над замком сгущаются темные тучи, из которых вот-вот пойдет ливень, от чего становится жутко до кончиков пальцев. Все в точности, как в старых сказках мудрецов. Замок высокий, узкий, а перед ним растут несколько высохших, кривых деревьев в ряд. Ворота с пугающе громким скрипом открываются сами, приглашают пройти навстречу судьбе. Запах смерти витает повсюду, только отчетливо ощущается, когда сзади захлопываются ворота. Можно, конечно, убежать, спотыкаясь, раздирая колени в кровь, только куда бы ты не побежал, куда бы не завернул — вернешься к замку. За ограждением еще суше, чем в самом лесу — трава редка и желта, с рыжими полосами. Зимой здесь снега почти нет, весной летом и осенью одна и та же картина — они не любят, когда все слишком быстро меняется, даже времена года. Терять нечего, остается идти вперед, осторожно, шаг за шагом, приближаясь к замку, затаив дыхание. Сердце заходится в бешеном ритме и внутри что-то ухает и камнем падает вниз. Дверь поддается слишком легко, без преувеличенно громких звуков, открывается тихо, впуская в запыленное здание свет, ровным прямоугольником ложащийся на светлый пол, и только тень зашедшего заслоняет часть. «Кто-нибудь есть? Эй!» — первые и последние слова человека в этом доме. Стоит только зайти дальше, чтобы попытаться найти хоть кого-то, загнав инстинкт самосохранения в самый угол, как… дверь резко захлопывается, погружая в полную тьму испуганную жертву. Последнее, что увидит, умирая, это блеснувшее острие клыков и горящие красным, адским огнем глаза. Тело сведет судорогой, боль расплавится в теле, выйдет громким стоном и душа покинет остывшую плоть, оставив застывшую гримасу ужаса на некогда красивом лице. Кровь тяжелыми каплями скатится на одежду, впитываясь. После — на холодный, пыльный пол, растекаясь неровной лужицей. Раздастся пугающий, наполненный злобой смех. Вампир насмехается над хрупкостью человеческой жизни, запрокинув светлую голову вверх, с удовольствием облизывая окровавленные губы. На этот раз жертва, девушка, не дала даже полностью насладиться игрой, слишком быстро пришла… так хотелось напугать до дрожи в худощавом теле, до слез, а получилось совсем не то. Вампир недовольно вытирает рукавом холщовой рубашки губы и бросает презрительный взгляд на труп, шумно вдыхая через нос. — Почему люди так глупы, почему не берегут свою жизнь, что готова затухнуть, как факел, под легким дуновением ветра, в любой момент… — раздается бархатистый, сипящий, негромкий голос. — Вы хотите вечности, бессмертия, чтобы жить в роскоши, но не можете уследить даже за жалкими годами, отведенными вам на этой земле. Глупцы. — Хватит разговаривать с мертвыми, их мало что интересует, — с лестницы надменно смотрит другой, заправляя прядь волос за ухо, — ты не тянешь на философа, слишком много насмешки в тоне. Сбавь обороты. Не трогай невинных, людям надоест терять своих десятками в месяц, они уйдут дальше, на север. А чем мы будем тешиться? Кровью оленей? Если ты князь, то будь добр отдавать отчет в своих действиях. — Предпочитаю, чтобы меня звали Владыкой, — кровавая улыбка послужила точкой в разговоре. С лестницы послышался смешок, клацанье низких каблуков и снова все стихло, будто время остановилось. Взглянув в последний раз на тело молодой девушки, вампир недовольно почесал кончик носа, подумывая, куда бы подкинуть труп… может, в реку, чтобы подумали, что утопилась? Или перекинуть на территорию оборотней, чтобы святая инквизиция пошарила там все, нашла шавок и изничтожила. Второй вариант станет губительным и для рода этих вампиров, доживающих в этом замке девятый век. На следующий день тело девушки непременно найдут около деревни, подумают, что умерла своей смертью и, может, чей зоркий глаз заметит две крохотные красные точки на шее… Вампир, расхаживая по замку, устало прикрывает опухшие веки и усиленно трет их тонкими пальцами, да только усиливает невыносимый зуд. Опять кто-то подсыпал пыльцу в рисовую пудру, решил подшутить над князем… а князь найдет и вы… высекет, прилюдно, а потом и святой водой плеснет в лицо, довершив картину. А пока он прислоняется спиной к холодному камню и нервно поправляет черный плащ за спиной, на котором темными каплями осела кровь. Белая рубашка так же окроплена алым, выдавая князя с его внеочередной охотой. Совет не одобрит, слуги сожмут челюсти, но ничего не скажут, потому что жизнь дорога, только всем своим существом покажут бушующее внутри недовольство. Никто не знает, не догадывается, а он и сам осознает, насколько портит жизнь всем вокруг, но поделать ничего с собой не может — великая сила требует огромного самоконтроля, которого у молодого вампира нет. Жажда сдавливает огненным кольцом сухое горло и царапает изнутри, так, что невозможно сопротивляться, остается лишь выбрать жертву, завести в лес, заставить пересечь границу, сойти с тропинки… — Опять? — вкрадчивый голос справа не пугает, даже не заставляет вздрогнуть от неожиданности. — Снова, — в тон отвечает князь и отлипает от стены, шумно вздыхая и кутаясь в плащ, в очередной раз повторяя, словно мантру «прекрати, это не выход». — Прекрати, это не выход, — хриплый голос чарует, приковывает к себе внимание, принуждает слушать, вникать в суть слов, как будто гипноз, — уже прошло больше шести лет, а ты так еще и не научился контролировать себя. Все еще нападаешь на людей, заманиваешь к себе, как русалка из паршивого болота… ты же князь, ты должен быть выше всего этого, должен быть лучшим из лучших, должен быть гордостью своего народа, но почему-то в тебе этого нет. Почему ты не охотишься со всеми, как все, на крохотные деревеньки, а берешь из городов, или там, где людей слишком много? В последний раз ты чуть не затащил к нам ведьму… ума не приложу, как эту вертихвостку можно было принять за человека? По ней же сразу видно. — Не читай мне нотаций, я итак все знаю, — шипит князь и отходит назад, бешено сверкая голубыми глазами. — Как ты еще до нашего замка не довел? Люди, пересекая границу, просто горят от страха внутри, а она же нагло двинулась вперед и шла так, будто была здесь тысячи раз. Твое счастье, что она тебя не обманула, не забрала что-нибудь… Князь стыдливо отводит взгляд в окно, как ребенок, которого отчитывает отец. Каждый из его окружения считает своим долгом припомнить эту историю, задеть за живое, и обязательно прикрикнуть, что он, нехорошее создание, не достоин быть главой. — Может ты отстанешь от меня? Если мне нужно будет мнение самодовольного ирода, я обязательно приду к тебе! Сколько можно повторять, что это была случайность? Еще заговор против меня устройте, давайте! Всех перережу, выкину с территории на рассвете, оставлю подыхать на солнце. — Было бы у тебя ума столько же, сколько бессмысленной жестокости, — напоследок говорит вампир и, развернувшись, уходит в главный зал, где устроен пир в честь какой-то годовщины какого-то родственника из Трансильвании. Князь долго смотрит вслед, сжав кулаки, стиснув челюсти и прищурив глаза, ставшие обычного карие цвета. Эти вечные причитания уже шестой год все больше распаляют в нем необузданную ненависть, оттесняя самоконтроль и чувства. Молодой, сильный князь сразу принял на себя все недовольство старших, которые так и пытались ухватиться за трон, стать во главе всех и свергнуть молодняк. Только сила, сокрытая внутри, отпугивает даже самых бесстрашных… Миллиарды звезд озарили небо, стоило только тучам разойтись в стороны. Князь, упираясь руками в серую стену, слегка сжал пальцы, царапнув слоящимися ногтями. Красивое зрелище, редкое для этой части леса, которую обычно заполоняют дожди, влага которых высыхает на следующее утро. Падающая звезда, прочертившая голубым хвостом небосклон, позволяет князю загадать желание, шепча одними губами…