Hetalia : New Beginning

История наша начинается именно здесь. Казалось бы, зачем столько глав, маленьких и рассказывающих, казалось бы, лишь о частях сюжета, но не затрагивающих общую картину? Ну необходимо же ввести всех в курс дела, прежде чем начинать настоящее повествование. Не будем терять времени, начнем. Перенесемся далеко в среднюю полосу Европы, туда, где выпадает такой снег, что порой невозможно выйти из дома и не заканчиваются чертовские, надо сказать, морозы. Да нет же, не там! Это Англия. Вот. Теперь мы на месте, на самом севере России, вот и дом Брагинского. Он закрыт на все замки, видимо его обитатель очень не хотел бы увидеть у себя кого-то постороннего. Особняк по размеру не уступал тому же самому зданию, что является домом для его близжайших соратников. Поправочка, являлся. Так, нет, мы здесь не для того, чтобы грустить, мы намерены посмотреть, что же творится за большими дубовыми дверьми. Из трубы валит дым, видимо, хозяин все-таки дома. Идем дальше. Дорога, буквально застланная огромными хлопьями снега, хрустящего под ногами, искрится и сверкает. Подходим к двери, ясное дело, нам здесь не пройти. Подходим с черного хода, там тоже все заперто. Ну не уходить же нам, не просто ведь так мы сюда пришли. Видим возле заваленного белыми хлопьями сада небольшую деревянную лестницу, ставим возле стен дома, осторожно, вот так. Лезем и смотрим в верхнее окошко. Повторяюсь, осторожно, Ивана действительно сейчас лучше не тревожить. В большом зале еле слышно трещит камин, все заставлено бутылками, пустыми и наполовину выпитыми. На полках стоят цветы в разных цветов горшках, развеваются голубого цвета занавески, чуть трещит радио, извещая : "Прогноз погоды на сегодня 25 градусов ниже нуля..." Брагинский, с очередной бутылкой водки, сидит за большим лакированным деревянным столом. Очевидно, его занимают какие-то мысли. Похоже, не совсем безобидные. Сегодня утром он встал, чтобы навестить своих союзников. Подойдя к распахнутой настежь двери дома, он вдруг осознал, что в душе у него появилось странное предчувствие. Спустив все на стресс из-за санкций и вынужденной войны, Иван зашел внутрь. Нет, что-то определенно было не так. Обшарив вдоль и поперек весь дом, он не нашел ни единой души. Бросили, значит... Ну ладно. Пусть, Брагинский привык. Даже Гилберт, которого тот любил больше жизни, в один "наипрекраснейший" момент ушел. Вот так вот, просто взял и ушел. Беларусь, к великому облегчению русского, сбежала вместе с Хондой, наплетя тому всякой чепухи, кроме того, приняв решение заступиться за Украину. Надо же, он ведь доверял ей. Должно быть, она сказала что-то действительно серьезное, раз даже Япония пошел против него. Пускай, не велика потеря. Недавно он узнал о смерти Лукашевича, и он был уверен, что Альфред уже тоже знает об этом. Не исключено, что Джонс это и сделал, потому как больше некому было вешать окровавленный труп в лесу, прямо посреди поляны, в самом сердце бывших владений поляка. Откуда он это увидел? Мимо проходил, решил попросить помощи. Да, решил... Неожиданно почувствовав невесть откуда взявшийся неприятный запах гнили, он обернулся и увидел коридор, ведущий, очевидно, в кладовую и прачечную. Как, оттуда? Может, что-то сгнило? Пройдя дальше по коридору, Иван почувствовал, что запах стал сильнее. Да уж, хоть бы перед уходом выбросили, зачем хранить испорченное? Вздохнув и твердо решив сделать это лично, он решительно открыл дверь, отделяющую Брагинского от источника, раздражающего его. Лучше бы он этого не делал. Мужчина так и осел на пол. Черт возьми... "Мне это снится. Мне все это снится." Тела Латвии и Литвы, сжимающие друг друга в объятиях, так и застыли, смотря куда-то позади Ивана. Рядом сидел с широко открытыми от ужаса пустыми глазницами Эстония, смотрящий на них двоих. Одежда покрыта засохшей кровью, у всех троих в середине лба большие кровавые дыры... Брагинский налил себе еще рюмку и задумался. А что теперь делать? Куда идти? Его страна погибала под навесом запада, ровно как и он сам. Теперь он понимал, что чувствовал Байльшмидт. В голове пронесся давно забытый голос : "Однажды и ты, Брагинский, падешь, и твое падение будет намного больнее. Я обещаю, сукин ты сын." На самом деле он никогда не хотел, чтобы Гилберт умирал, нет, он любил его, тот Кёнигсберг, что был настоящим дьяволом в гневе, но таким милым и нежным в душе. Упертый, дерзкий, немного сумасшедший. Да, Пруссия ненавидел его, и Иван прекрасно это знал. Хотя за всю свою историю он так и не понял, за что. "Черт, черт, если это сон, я хочу проснуться." Вспомнив поле с подсолнухами, русский невольно улыбнулся. Да, вот что дало бы его душе хоть какой-то покой. Но, к сожалению, зима не позволяла этого.