Сладкая магия

Гилберт, как обычно, завалился в кафе самым бессовестным образом, в который раз забыв придержать за собой дверь. Та захлопнулась с оглушительным треском, но Бальшмидт даже не подумал стереть с лица самоуверенную ухмылку или снять черные очки, нагло направившись к витрине с пирожными, словно был, по меньшей мере, звездой экрана. Не иначе как спеша, немец едва не снес пару стульев своей гитарой, но по привычке совершенно не обратил на это внимания, безошибочно найдя взглядом одну из официанток. Собственно, именно она была ему и нужна. С Элизабет они, можно сказать, были друзьями детства: раньше вечно дрались за игрушки, доводя родителей до нервного истощения, так что Бальшмидт иногда забегал в кафе, по правде говоря, надеясь выклянчить у девушки и ее начальника, доброго приятеля немца, чего-нибудь вкусненькое, ну или, если ему что-то надо было от подруги. Так как в вопросах работы Лиза неумолима, и Бонфуа с куда большей охотой угощает своих друзей, да и сам Гилберт предпочитает плотный перекус чашечке кофе, то тут скорее был второй вариант. — Привет, Лиз, — Бальшмидт усмехнулся нахмурившейся официантке и нагло облокотился на витрину, нечаянно спугнув валяющегося наверху кота. Потревожено зашипев, Жан недовольно тряхнул хвостом и, спрыгнув вниз, гордо удалился на кухню, надеясь, что хоть там ему удастся выспаться как следует. Признаться, у кота уже который день было донельзя скверное настроение: Франциск был вынужден не без толики грусти запретить подкармливать всеобщего любимчика, так что пушистый питомец ходил обиженный на весь свет, не обращая внимания на обильные поглаживания и почесывания за ушком. Гилберт тоже хотел было попытаться погладить обычно ласкового котика, но тот ретировался быстрее, оставив того недоуменно смотреть вслед — такое поведение Жана явно было для него в новинку. Не привыкнув сдерживать свое любопытство, Бальшмидт чуть растерянно уточнил: — Чего это с ним? — впрочем, Гилберт, не изменив себе, с ухмылкой добавил, — кастрировали что ли? Девушка тихо фыркнула и обреченно посмотрела на приятеля, испытывая нестерпимое желание стукнуть того по голове. Признаться, тот был просто невыносим и совершенно не умел себя вести, постоянно отвлекая подругу от работы. — Разумеется нет, — все-таки Лиза соизволила ответить, сосредоточенно отсчитывая сдачу одному из клиентов: молодому парню в очках, который, похоже, больше времени уделял хлопотавшему за прилавком Мэтью, чем уже почти остывшему кофе в чашке. Хотя Гилберт, кажется, совершенно не обратил внимания на то, что отвлекает венгерку от ее обязанностей, только по привычке ухмыльнулся, прекрасно осознавая абсурдность своего предположения. Разумеется, Франциск бы никогда не поступил так «бесчеловечно» со своим пушистым приятелем — просто к слову пришлось. Впрочем, кот и правда выглядел так, будто его лишили самого важного в его кошачьей жизни. — Не, ну, а что тогда? — сдаваться Бальшмидт не собирался и продолжал требовательно смотреть на подругу, даже соизволив для разнообразия снять очки. — Диета у него. Я занята, не видишь! Не мешай, будь добр, — девушка раздраженно сверкнула глазами, стараясь не обращать внимания на бессовестного приятеля. — А, ну тогда понятно, — не выдержав, Гилберт засмеялся, отчасти прекрасно понимая Жана. Хотя, по правде говоря, немец приплелся сюда вовсе не поинтересоваться здоровьем кота или выпить по чашке ирландского кофе с его хозяином и даже не для того, чтобы надоедать Лизе. На самом деле ему действительно была просто жизненно необходима помощь девушки в одном весьма деликатном вопросе. — Слушай, Лиз, — решив ненадолго поумерить свой пыл, Гилберт начал уже вполне серьезно объяснять суть проблемы, — помнишь того музыкантишку, с которым ты меня познакомила, ну он еще за тобой увивался… — Конечно я помню Родериха, — Элизабет торопливо перебила путанные уточнения приятеля и, нехотя отложив счет, обреченно посмотрела на собеседника, понимая, что просто так от настырного болвана не отделаться, — он мой друг. Чего случилось-то? Мне казалось, что вы с ним поладили. Ну, поладили — это сильно сказать. Признаться, австриец при знакомстве с Гилбертом не отплевывался разве что в силу своего воспитания, но Лизе действительно казалось, что они нашли общий язык. Хотя девушке было даже немножко жалко несчастного Эдельштайна, который имел сомнительное счастье понравиться Бальшмидту: от него так просто не отделаешься, да и с некоторыми заскоками, по-видимому, австрийцу придется мириться, но все-таки Элизабет была несказанно рада за них обоих. — Ну да, — Гилберт усмехнулся и продолжил, жалуясь, — Слушай, будь другом, дай его телефон, а лучше — сама позвони и попроси приехать, а то со мной он разговаривать не хочет, сказав, что я не умею себя вести. По правде говоря, все было гораздо сложнее. У них и вправду одно время все было довольно неплохо: Родерих, конечно, ворчал, но к этому немец уже привык, а тот в свою очередь смирился с наличием у него гитары, хотя по-прежнему жестко пресекал попытки немца продемонстрировать свой музыкальный талант. В личной же жизни, можно сказать, упрямство Эдельштайна досаждало куда меньше, да и Гилберт был весьма настойчив, в последнее время все меньше и меньше огребая за неуместные проявления чувств. Так что Бальшмидт уже приготовился расслабиться и наслаждаться малиной, но не тут-то было… Наутро после первой же проведенной вместе ночи Родерих с треском выгнал альбиноса из своей квартиры, сообщив, что больше не может терпеть такой ужасный беспорядок. По правде говоря, ночка у них, мягко говоря, выдалась бурная и очень насыщенная, так что Гилберт действительно пребывал в полнейшей растерянности, недоумевая, чем еще успел не угодить своему требовательному любовнику: вроде, в процессе он не жаловался… А о случившемся жалеть не имеет смысла, тем более что, по мнения альбиноса, они просто потрясающе провели время. Конечно, после приятного времяпрепровождения Бальшмидт даже не подумал о том, что стоит подобрать разбросанные по всей комнате вещи и повесить их хотя бы на стул, да и пустую бутылку из-под пива на журнальном столике выбросить не додумался, как и помыть чужую чашку с кофе, хотя была и его очередь расправляться с грязной посудой… Но это же не повод вышвыривать его буквально из постели! Тем более что Гилберт и вправду обычно вел себя с вещами куда аккуратнее, предпочитая не бросать где попало, а аккуратно складывать в ящик, но в этот раз, похоже, ему по-настоящему снесло голову, и, уж если кто в этом и виноват, то точно Родерих. Но, кажется, брюки в форточке оказались последней каплей, переполнившей чашу терпения и без того какого-то нервного после случившегося австрийца, так что несчастного немца безжалостно выставили вон, не оставив на память даже номер телефона. — Если тебе надо, позвони ему сам, — по правде говоря, Лиза была и рада помочь другу, но у нее действительно буквально не минутки свободной не было, — я тебе дам номер. — Не, так он не согласится, — Гилберт с усмешкой покачал головой и пожаловался, — Ты же знаешь все эти его странные заморочки, а меня он вообще стал избегать после… Да ладно, неважно. Бальшмидт был на сто процентов уверен, что Эдельштайн рассердиться еще сильнее, если он проболтается Лизе об их личной жизни, и Гилберту очень хотелось надеяться, что тот он пока не сболтнул лишнего. Честно говоря, он совершенно не представлял, как Хадервари может отреагировать на эту новость, так что остерегался ей сообщать. — После чего? — девушка подозрительно нахмурилась. Признаться, Бальшмидт с трудом сдержал желание попятиться от грозной официантки, но, успокоившись, с кривой ухмылкой соврал: — После того как я нажрался у него дома. Что ж, это было даже не совсем ложью, к тому же подобное поведение вполне в духе Гилберта, так что получилось на диво складно, хотя Лиза по-прежнему смотрела на приятеля не слишком-то доверчиво, но все-таки успокоилась, обреченно вздохнув: — Да уж, балбес. Это вполне в твоем репертуаре, — признаться, венгерке было даже немного жаль незадачливого приятеля, да и Родериха хотелось пристроить, так что Элизабет все-таки согласилась помочь, — Ладно уж, сейчас позвоню, но особо не рассчитывай — он вполне может быть занят. Бальшмидт недоверчиво фыркнул, с усмешкой уточнив: — Чем? Опять бренчит на своем синтезаторе? — У Родериха рояль, — в голосе Лизы прозвучала обреченная усмешка: что до Гилберта, точно про него можно сказать лишь одно — он никогда не меняется. Разумеется, Бальшмидт и сам прекрасно знал это, но из чистого упрямства с пренебрежением отзывался о чужом музыкальном инструменте. Странно, но чувство, испытываемое им к нежно лелеемому хозяином роялю, было чем-то сродни зависти, так что одно упоминание о нем вызывало смутное раздражение. Наверное, многим знакомо то неприятное ощущение, когда разговор с другом прерывается сообщением на его мобильный телефон или и того хуже: пресловутый аппарат поглощает все внимание собеседника и устанавливается неловкая, полная молчаливой обиды пауза. В случае Родериха таким «телефоном» выступал именно рояль. — Да какая разница? Вопрос был риторическим, а может нарочно задан, чтобы позлить венгерку. Хотя злить человека, к которому обращаешься за помощью крайне неосмотрительно. Впрочем, Бальшмидту — это правда — не было большой разницы, на чем играл австриец: будь его увлечением скрипка, Гилберт ненавидел бы ее не меньше. Да и Элизабет прекрасно знала, что переубедить приятеля не удастся, поэтому просто обреченно полезла в сумочку за телефоном и, всучив заскучавшему альбиносу счет, непререкаемым голосом велела: — Отнеси это вон на тот столик. Лохматый парень в очках, видишь? — Ну ладно, — пожав плечами, Гилберт отнес счет, решив не спорить с венгеркой. В конце концов, он даже готов сказать подруге спасибо, если, благодаря ее стараниям, ему удастся снова наладить отношения с Эдельштайном. После звонка Лизы Родерих появился удивительно быстро, видимо, не слишком-то занятый посреди рабочей недели. Да и жил музыкант недалеко: всего в паре улиц отсюда. Можно сказать, почти по соседству. А еще он вовсе не казался удивленным, заметив своего хорошего знакомого, почти облокотившегося на витрину и успешно отвлекающего Элизабет от ее работы вот уже больше двадцати минут. Поравнявшись с Гилбертом, Эдельштайн, не дав тому и рта раскрыть, указал рукой на первый попавшийся свободный столик, спокойно велев: — Сядь. И слепому заметно, что Бальшмидт остался далеко не в восторге от такого приветствия, и тот уже собрался было открыть рот и возмутиться, но в последний момент передумал, не желая окончательно разругаться с австрийцем. Медленно закрыв рот, Гилберт недовольно сморщился и нарочито медленно поплелся в указанном направлении, стараясь уловить обрывки чужого разговора. Тепло поздоровавшись с Лизой, Родерих тут же принялся с неподдельным интересом рассматривать красочную витрину. Пожалуй, разного рода сладости были одной из главных его слабостей наряду с классической музыкой, поэтому, не в силах сразу сделать выбор, Эдельштайн невзначай сочувственно поинтересовался, пытаясь отвлечься от созерцания десертов: — Долго надоедал? — Ну что ты, — девушка, вздохнув, махнула рукой, призывая не брать это в голову, — могло быть и дольше, так что спасибо, что выручил. — Не за что, — Родерих виновато отвел взгляд, снова украдкой разглядывая витрину. — Я догадывался, что он рано или поздно так сделает. — Вот как? — Лиза удивленно вскинула брови. — А что у вас вообще случилось-то? — Ничего особенного, — австриец ответил почти честно, поправляя очки и сдержанно уточняя. — Занимаюсь тем, в чем, видимо, не очень-то преуспели его родители. — Воспитанием, значит. Элизабет невольно усмехнулась и, отвлекаясь от работы, подарила музыканту свой восхищенный взгляд, со смешком заметив: — Что ж, за такое тебе полагается пожизненный абонемент на кофе за счет заведения. — Надеюсь, ты сейчас серьезно, — в глубине глаз австрийца тоже плясали смешинки. — Ну, не знаю, как насчет пожизненного, но сегодня ты его явно заслуживал, так что выбирай скорее десерт и разберись с этим пройдохой. — Конечно-конечно. Негромко рассмеявшись, Родерих не без толики сомнений сделал выбор в пользу кусочка «Захера» и, не став больше отвлекать Лизу от ее обязанностей, сел за стол напротив Гилберта, наконец поздоровавшись как следует. — Добрый день — Привет, — Гилберт довольно кивнул и, не дав собеседнику и слова лишнего вставить, сходу заявил. — Я должен тебе кое-что сказать. Эдельштайн удивленно приподнял брови, изо всех сил стараясь не растеряться, так что только сдержанно кивнул, беря себя в руки. — Я весь внимание. — Я тебя люблю. Сказав это, Бальшмидт пристально уставился на австрийца своими честными-пречестными глазами. По крайней мере, именно так представлялось самому немцу, на деле же он просто пялился на того весьма неприличным образом. Родерих деликатно кашлянул, не слишком-то впечатленный услышанным. — Прекрати ломать комедию. — М-да, жаль — с досадой цокнув языком, Гилберт в своей обычной манере невозмутимо откинулся на спинку стула, подведя итог стараниям. — Не прокатило. — Неужели ты действительно надеялся отвлечь меня подобным образом? Будучи не слишком искушенным в искусстве демонстрации эмоций, Эдельштайн все-таки попытался разочарованно покачать головой. Вместо этого он просто устало повел подбородком, что, впрочем, все равно выглядело куда более естественным, чем устроенная немцем игра в гляделки. — Почему нет? — Гилберт передернул плечами, — Тем более, что я до сих пор не понимаю, в чем провинился. Родерих тихо вздохнул. Вот они и подошли к сути разговора. Когда он во всех подробностях прокручивал все в своей голове, подобрать правильные слова и интонации казалось гораздо проще. Впрочем, покажите хоть одного человека, который никогда бы не сталкивался с трудностями, воспроизводя в лицо собеседнику многократно отрепетированную про себя речь. — Значит, разбросанные вещи и пустые бутылки по всей квартире для тебя не аргумент? Недовольно хмыкнув, Бальшмидт чуть тише попытался оправдаться уже без налета своей обычной самоуверенности. — Это было один раз. Снова демонстративно вскинув брови, Родерих терпеливо продолжил перечислять каждую провинность альбиноса: — Забитый пивом холодильник, разбитая ваза… — было дело, действительно не заметил, как, резко развернувшись с гитарой за спиной, нечаянно смахнул с тумбы пустой сосуд, впрочем, даже видя толику вины на лице собеседника, Эдельштайн неумолимо продолжил, — твои постоянные издевательства над гитарой, здорово отвлекающие от работы. Пойми, я не имею ничего против твоего инструмента, но ты всегда выбираешь самое неудачное время. Да и, в конце концов, декоративный щит в гостиной тоже упал по твоей вине. — Я просто хотел убедиться, что мечи бутафорские! — А в чем ты убеждался, когда лепил жвачку на рояль? Сдувшись, Гилберт резко заметил, недовольный устроенной ему выволочкой: — Да, к примеру, в том, что о нем ты заботишься больше, чем о чем-либо еще в своей жизни. Кажется, слова Бальшмидта наконец-то попали в точку, заставив Родериха разом растерять свой грозный настрой и опустить взгляд. Тут уж трудно не понять, что тот имел в виду на самом деле, да и сам Эдельштайн слепым вовсе не был. — Это не так. — Да неужели? Австриец растерянно вздохнул, уже жалея, что вообще поднял эту тему. Как-то не рассчитывал он на такой поворот разговора, когда мысленно выговаривал немцу за все его шалости. Помолчав немного, Родерих все-таки осторожно начал: — Признаю, я тоже был в чем-то не прав… — Ага, — Гилберт кивнул, тоже не горя желанием продолжать эту тему, поэтому постарался не очень-то деликатно ее сменить. — Одного не пойму: зачем надо было меня выгонять сразу после… Здорово же было. — Я просто… — Эдельштайн немного поколебался, задумчиво прикусив губу, — не очень доволен скоростью наших отноше… Что? Родерих сердито нахмурился, заметив, как Гилберт невольно прыснул куда-то в сторону. С трудом подавив позывы к смеху, Бальшмидт прокомментировал, дыша через раз: — Ты действительно это сказал! — заметив, как вдоль чужой переносицы недвусмысленно пролегла вертикальная морщинка, Гилберт тут же пошел на попятной, через силу успокаиваясь и понижая голос. — Ладно-ладно, раз тебе так хочется, чтобы мы узнали друг друга поближе, то приглашаю тебя на наше первое свидание. Реакция австрийца предсказуемо оказалась весьма категоричной: — Ни за что. Бальшмидт снова усмехнулся, ожидав на сто процентов такого же ответа, и предложил компромиссный и потому более правдоподобный вариант, который наверняка придется по вкусу сладкоежке, коим втайне был музыкант: — Тогда просто посидеть в кафе. — Когда? — Сейчас! — Гилберт так заразительно рассмеялся собственной шутке, что даже Родерих не смог сдержать улыбки, хотя быстро спрятал ее, обреченно-разочарованным жестом закрывая лицо руками. — Идиот. Недвусмысленный комментарий собеседника немец попросту проигнорировал, а может, даже не услышал сквозь преграду его тихое бурчание, с воодушевлением продолжая: — Тогда первые два вопроса мои, как автора идеи, — не услышав возражений, Гилберт довольно потер руками и выпалил на одном дыхании. — Во-первых, почему ты так цепляешься к моей гитаре. Еще более обреченно отняв руки от лица, Родерих смерил нахала усталым взглядом. — Серьезно? Это все, что тебя интересует? — Не уходи от ответа. — Да потому что я умею играть на ней, в отличии от некоторых. — Эй-эй! — Ладно, молчу. — Так-то лучше, — поколебавшись, Бальшмидт уточнил. — А ты правда умеешь играть на гитаре? — Разумеется. Справившись с удивлением, Гилберт удовлетворенно хмыкнул, делая себе кое-какую заметку на будущее, и великодушно проговорил: — Ладно, твоя очередь. Кое-как собрав свои мысли во что-то более или менее путное, Эдельштайн, поколебавшись, задал так давно интересующий его вопрос: — У тебя действительно красные глаза или это цветные линзы? — Ну и кто теперь задает странные вопросы?! — Не уходи от ответа.