Делать

Я проснулась от криков снаружи. Голов завыл резко и неожиданно, его ничем нельзя было заглушить. Стояла глубокая ночь. Это я почувствовала по заторможенности в мыслях Яны: ее тоже разбудили. А разбудили ее крики Оли. Через Яну почувствовала гадкий запах рвоты, где-то за пределами комнаты послышался топот. - В чем дело? – пронзительно завизжал женский голос. «Мама» - определила я. Визгливость у них семейное. Крики стали еще громче, я услышала, как кулаки и пятки Оли бьются об стены. Мама бросилась к ее кровати, схватила дочь под мышки и передала на руки Папе. Оля закашлялась, и ее еще раз вытошнило. Ее дергало, выворачивало, но ее желудок уже был пустым. - Скорую! – снова завизжала Мама. – Яна, скорую! Яна пулей побежала в коридор. Ладони и ступни моментально вспотели, трясущимися пальцами ей не сразу удалось набрать несколько цифр. - Вас слушают. Алло. Вас слушают! Яну трясло, зубы стучали. Она не могла сообразить, что говорить. Адрес? Имя? Поздороваться? Трубку выхватила Мама. Олю положили на диван в гостиной. Мама постоянно держала ее за руку, спрашивая, в чем дело. Но ответа не было: Оля лежала белая, как простыня, с плотно сжатыми губами и закрытыми глазами. Яна села на пол у кресла, обняла коленки и молча смотрела, как Папа отмеряет капли лекарства. Для себя. «Мама, громче! Дым. Дым. Дым еще!» Я не сразу догадалась, что Яна читает стихи на память, чтобы отвлечься от тяжелых переживаний, нависавших над ней. И все волнение, все беспокойство, все худшие ожидания могли прорваться в любой момент, накрыть Яну с головой. - Как там дальше? «Что вы мямлите, мама, мне? Видите - весь воздух вымощен громыхающим под ядрами камнем! Ма-а-а-ма!» Последнее слово Яна протянула вслух. Это было частью стихотворения, и я поняла выбор Яны. Она инстинктивно хотела звать Маму, а Маяковский так кстати был на прошлой литературе. Но никакие стихи не могли сдержать ее страхов. Они все равно вырывались наружу, схватывали, сковывали все внутри. Скорая приехала быстро. Оле измерили температуру, давление. Спрашивали про характер боли, но она была не в состоянии говорить, поэтому ей начали перечислять виды головной боли и другие симптомы. Она слегка кивала, если врач называл верный признак. - Несколько дней... такое было месяц назад... не так сильно... не обращались... нет-нет, просто... Оле дали анальгетик, но как только она отпила воды, ее скрутила судорога. Погрузили на носилки и покатили вниз, к карете Скорой помощи. Мать надела пиджак прямо поверх пижамного костюма, накинула пальто и, не застегнув сапоги, вышла следом. Папа хотел поступить также, но внезапно вспомнил про Яну. - Останешься одна? - Да, - хрипло ответила Яна. Дверь захлопнулась. Яна осталась одна среди следов от уличной обуви на ковре, рассыпанных таблеток, запаха лекарств и рвоты. Она сидела и смотрела. Голова была пуста как шарик. Я молчала и ждала. Я вдруг словно увидела ситуацию со стороны. Рядом с Олей Мама и Папа а Яна совсем одна в окружении пугающих догадок. Я была обязана ей помочь. - Яна, - позвала я. – Яна, меня зовут Джоан. «Что?» Я собиралась нарушить все правила, все указания профессора Скукоты. Может быть, попаду в Омегу. Но это потом, а сейчас главное – помочь Яне. Я невольно стала свидетельницей семейного несчастья. Да, мне это не нравилось, и я не хотела впутываться в перипетии их жизни. Да, мне хотелось вновь спрятаться и не видеть никаких проблем, но я не могу иначе. Я хорошая девушка, я добрая, благодаря Яне. - Не пугайся. Меня зовут Джоан. Ты меня так назвала. Выслушай меня. Ночь выдалась тяжелая и долгая. Яне так и не стало известно, что именно произошло с Олей, но это было что-то серьезное, потому что Папа приехал только в четыре утра, взял некоторые вещи и уехал обратно в больницу. Я говорила с Яной. Говорила часами, рассказала ей про Университет, про свою учебу, про визит профессора Скукоты. Я рассказывала и университетские анекдоты, и сплетни, и прочую ерунду, лишь бы говорить. Потому что стоило мне замолчать на секунду, чтобы сделать глоток воды, и Яну посещали страшные мысли, которые я видела в северных сияниях. «Я не схожу с ума?» - временами спрашивала Яна, ощупывая свою голову. - Все Создатели безумцы, - парировала я, умалчивая о гениальности. К утру Яна начала отвечать. Не односложно, как раньше, а полно, развернуто. Она и сама рассказывала мне о себе. Я сумела вывести ее из оцепенения. «Хочу на улицу, - неожиданно сказала Яна. – Подышать. Ты как?» - Думаешь, у плода твоего воображения есть право голоса? Тогда Яна встала и подошла к окну, погасив по пути свет, который перестал быть нужным. Она раздвинула тяжелые шторы. Подоконник был заставлен цветами в разнокалиберных горшках: высоких, наподобие вазы, неглубоких квадратных, в форме башмаков. Яна принялась яростно переставлять горшки на письменный стол. Земля сыпалась, листья обрывались, но ее это не волновало. С силой бухая горшки на стол, она вымещала накопившиеся чувства. Я не могла ее осуждать, потому что сама я так бы и поступила. Если бы вообще не расколотила их, сбросив на пол. Уже светало, значит, было часов десять. Я подумала, что Яне пора на уроки, но отмахнулась от этой мысли. Какая сейчас разница? Яна распахнула окно настежь. Морозный воздух влетел в комнату, обжег Яне ноздри, горло, вышиб из глаз слезы. Хотя заплакать Яна могла и по другой причине, но я не стала вдаваться в подробности. Рассвет брезжил где-то вдалеке. Я не видела солнца, оно скрывалось за крышами. Я не могла бы провести четкую границу между еще темным небом и узкой розовато-оранжевой полосой на востоке. Я не заметила ни одного облачка, небо было плоским, как лист акварели. Только заводские трубы выдыхали фиолетовый дым, но он рассеивался, давая небесной акварели новые краски. Подняться бы чуть выше, увидеть крыши сверху, солнце, деревья-легкие. - Красиво. Опишешь? «Так это ты советовала?» - А кто же еще? «Если обмакнуть кисточку в воду, а потом слегка коснуться ей краски, разной: розовой, желтой, красной - и поводить по листу, то получится почти небо» - Мое сравнение. Ты читаешь мои мысли? «Нет. Но я же придумала тебя, значит, твои сравнения – мои сравнения» Яна собирала снег с оконных рам и пробовала его на вкус. Снег был с примесью пыли, но все равно опьянял. Не спрессовывая снег в твердую ледышку, можно ощутить всю воздушность снежинок, и Яна пробовала на вкус это морозное кружево. Хоть я и не видела лица Яны, но могла поклясться, что щеки у нее раскраснелись, а глаза заблестели. Она была почти счастлива и стыдилась, потому что как можно быть счастливой сейчас? Но такова природа людей – они могут быть счастливы когда угодно, особенно если можно есть снег и стоять перед открытым настежь окном зимой. - Почему именно сейчас? – прозвучал задумчивый голос Яны. - Что? «Ты, Оля... Почему понадобилось, чтобы... чтобы это произошло, чтобы ты появилась? Почему ты молчала раньше?» - Яна вновь перешла на беззвучное общение. - Я была здесь всегда. Я говорила все это время, и лучше тебе не знать, что именно, - я грустно улыбнулась, несмотря на бесполезность этой эмоции: Яна не могла этого видеть. – Мне нельзя, если честно, говорить с тобой и сейчас, но я не могла сдержаться. «Из жалости?» - Да. Я не могла обманывать Яну. Я заговорила с ней не из-за чувства привязанности, мне и без нее было неплохо. Просто Яна создала меня слишком хорошей, и сострадание входило в число моих качеств. «И... и ты уйдешь? Потом, когда все кончится. Когда у меня была ветрянка, к нам пришла очень хорошая женщина-врач. Она была молодой и разборчиво писала, не то, что эти брюзжащие необъятные старухи. До того она была приятной, что я кашляла не переставая, лишь бы она не уходила. Врачи приходят, когда нам плохо, и лучше бы их не видеть, но она была такой хорошей, что я бы согласилась болеть и болеть. Так же и с тобой» В горле першило. Такой по-детски искренний почти комплимент. Я могла бросить Яну, и сделать это очень легко. Просто уйти, отключиться, раствориться, пропасть – называйте как хотите, но я могла это сделать. Нас учили на специальных курсах самоликвидации. Но – сострадание. Во мне боролись две натуры: натура принцессы-воительницы Джоан, которая была задумана Яной, и натура обычной Джоан, которая была все время. Обычная Джоан сдалась. Одно слово: - Нет.

***

Вскоре Папа вернулся еще раз и с порога сказал: - Я отвезу тебя в школу. - Я пешком, - Яна смахнула крупинки снега с волос и закрыла окно. – Я не маленькая, сама дойду. - Какая школа? Уже второй урок идет вообще-то! Можно и дома остаться. - Я отвезу. Папа предложил отвезти Яну не ради ее удобства, а ради себя самого. Я видела в его глазах усталость. Не отчаяние, не строгость, только бесконечную усталость. Он даже не ругал Яну за открытое окно. Меня охватила бесконтрольная злоба на этого человека, которая потом сменилась жалостью. С его первой дочерью что-то случилось, и он теперь хочет окружить заботой вторую. Глупый. Яна не маленькая, с дорогой до школы она сама справится. Помощь нужна была ей намного раньше. В машине ехали молча. Я закрылась в своей комнате, чтобы не мешать Яне. Яна цеплялась за меня, но я скрывалась и уворачивалась в самой глубине ее сознания. Я попросту струсила. Это вернулась нормальная Джоан. - Выспалась? - Да. - Уроки сделала? - Да. - Сколько сегодня уроков? - Шесть. И так далее. Вопросы были дежурными, для галочки. Ответы были дежурными, для галочки. Все мои усилия пошли прахом, и Яна снова впала в оцепенение. Она отвергала все мысли и больше всего на свете желала, чтобы мир и проблемы перестали существовать. - Яна? – позвал Папа, когда Яна собиралась открывать дверь и выходить. - Да, пап? Папа тяжело вздохнул и ответил: - Нет, ничего. Хорошего дня. Яна вымученно улыбалась. - Пока, пап. Хорошего дня, - сказала она и захлопнула дверцу. Яне оставалось пройти метров двадцать по пешеходной дорожке до крыльца школы. Это заняло бы полторы минуты, но Яна нарочно шла медленно. Она сбросила сумку с плеча и волочила ее по земле. Да, стирка уже не поможет. «Джоан, почему это случилось не со мной?» - Ну так радуйся, что ты сейчас можешь идти здесь и говорить со мной. «А я не хочу. Я хочу быть там, чтобы мама сидела рядом со мной, говорила, что любит меня, гладила по руке, по голове. Чтобы Оля шла в школу и переживала, как я там» - Ты серьезно? «Я знаю, что плохо так думать, но я хочу быть там. А когда я бы выздоровела, то несколько недель все было бы хорошо. Ну, то есть все бы старались меня порадовать, мы с мамой и Олей не ссорились бы. И вообще. Когда у меня был бронхит, папа купил кучу вкусностей, и мы все вместе смотрели фильмы» - А если бы ты не выздоровела? Яна молчала. Она не думала о таком развитии событий. «Так странно. Разве можно так просто, - слово резало Яне горло, - умереть?» Ну кто меня за язык тянул? Я не могла поддержать Яну. Более того – я была не вправе говорить ей что-то еще. Ведь персонажи никогда не умирают полностью. Если бы Роб умер, то я всегда смогла бы его найти его, поговорить. Или сама Яна воскресила бы его. Всякое может быть, но персонажи в некотором роде бессмертны. А люди... А люди нет. В школе Яну остановил охранник, спросил, в чем дело, почему она опоздала. Яну занесли в журнал прогульщиков, и это означало, что она получит выговор. Дело привычное, меня саму вчера отчитывала профессор Скукота. До звонка с первого урока оставалось совсем чуть-чуть, поэтому Яна села на стул в коридоре и принялась ждать. «Совсем чуть-чуть» в ожидании чего-то могут превратиться в «очень долго». Сидеть сложа руки Яне скоро наскучило, и она пошла прогуляться по этажу. Бродить по школе во время уроков – ни с чем несравнимое удовольствие. Такой тишины не услышать на перемене. Только туфли стучат по деревянному полу. Проходя мимо кабинетов, можно услышать обрывки уроков. Но это если ходить и прислушиваться к происходящему за дверями, а так – тишина. И невероятно приятно думать, что они сидят там, а ты стоишь и подслушиваешь здесь, и никто там об этом не догадывается. Ты можешь стоять здесь дальше, а можешь уйти, а они там так и будут сидеть сорок пять минут. Ты свободен как ветер, а они – нет. Свободна как ветер была Яна, а мое положение даже хуже, чем положение этих бедняг-учеников. Но даже «совсем чуть-чуть» закончилось, и Яна перестала быть свободной. Она пришла к кабинету, в котором должен был быть следующий урок. Каждый приходящий одноклассник считал своим долгом спросить, где Яна пропадала. Но всех превзошли Саша и Маша, которые не ограничились одним вопросом, а буквально засыпали Яну ими, да еще и выложили все новости. Яна упрямо отвечала, что просто проспала. - Проспала! Тоже мне, умница-разумница Яночка проспала, - Саша фыркнула. – Ты же ни одного урока не пропускала. - Да ты никак отличница? - я почувствовала себя преданной. Я-то думала, мы похожи: прогуливаем уроки, получаем двойки и вообще «любимчики» учителей. А она почти как Лиза, только неряшлива. «Не совсем» - отмахнулась от меня Яна и переключилась на подруг. - Нет, я серьезно. Вчера допоздна смотрела фильм и не встала утром. - А Оля? Она же тот еще будильник, - Маша хихкнула. - А что Оля? Оля тоже смотрела. Врала умница-разумница так, что я не поверила бы ей при всем желании. - И где она? Яна замялась. Не говорить же, что Оля пришла на уроки? Да и попасться на такой лжи легко. - Болеет, - это было почти правдой. - Ума не приложу, как она могла заболеть в такой день! Да она бы без рук и ног приползла, но не пропустила бы! - А что за день? Маша вытаращилась на Яну как на пришельца. - Конкурс! Отборочный конкурс талантов! Ты еще так жаловалась, что она только и трещит про этот конкурс. «Оля бы приползла, - Яна содрогнулась, - и мама бы отправила ее». Страх снова накатил на нее. Как я узнала, Оля готовилась к этому конкурсу с лета. Это было важное-преважное состязание, от которого чуть ли не судьба человечества зависела. То есть, собственно главное состязание еще предстояло, но Оля не сомневалась, что пройдет отборочный этап. Оле специально заказали платье, похожее на платье какой-то знаменитости, купили аксессуары, выбрали сложную прическу, которую должен был сделать профессиональный парикмахер. Прокручивая это в голове, Яна чувствовала зависть. А все это ради того, чтобы Оля спела песенку из мюзикла и получила кубок. Оля мечтала стать известной певицей, хотя с таким визгливым голосом ей бы в цирке выступать. Я так и сказала Яне, но она не разделила моего настроя. Она допускала, что Мама не пускала Олю, все-таки это Мама, но конкурс такой важный! И, как вычитала Оля, он давал преимущество при поступлении в консерваторию. Сколько Яна мне не объясняла это, я не могла понять, почему она так печется об Олиной судьбе. «Надо бежать к Евтерпе Дорофеевне, предупредить ее» - Что? Ее реально так зовут? Яна быстро бежала по лестнице, и я была уверена, что она расшибется. Ну, или расшибутся несчастные пятиклашки, которые еле успевали расступаться перед Яной. «Ее родители были помешаны на греческой мифологии. Терпсихора Дорофеевна преподает танцы» - Как я рада, что ты не помешана на Греции. Хоть с чем-то мне повезло. А то была бы Каллиопой. Кабинет Евтерпы Дорофеевны располагался на первом этаже рядом со спортзалом. Там же одновременно работала и Терпсихора Дорофеевна. Они были ответственны за конкурс. - Евтерпа Дорофеевна, нужно перенести конкурс! – Яна влетела в класс без стука и затараторила: - на несколько дней! Женщина с золотым обручем на голове развернулась, и я увидела огромные кольца-серьги у нее в ушах. На шее красовалось золотое украшение. Даже тени на веках золотого цвета. Она довольно красивая: черные вьющиеся волосы, высокие брови, темные глаза, смуглая кожа. Но с золотым она переборщила. Евтерпа грациозно махнула рукой, и я увидела перстни у нее на пальцах. Угадайте, из какого драгоценного металла они были? - Представься. - Я сестра Оли Яна, Оли Тихомировой. Она заболела, а этот конкурс для нее много значил! Пожалуйста, вы должны его перенести! Яна говорила невероятно наивно, но так чисто и искренне, что, по моим расчетам, Евтерпа Дорофеевна должна была пустить слезу. Однако она лишь хлопала густо накрашенными ресницами, причмокивала напомаженными губами, но по ее безразличному лицу я не могла прочитать никаких эмоций. - Ах, вот оно что, - Евтерпа Дорофеевна закатила глаза. – Я не могу перенести это мероприятие, дата его проведения согласована с директором, и вообще... Она крутанулась на стуле и вернулась к своим делам. - Прошу вас, - Яна закричала. – Вы же знаете Олю! Вы ее учитель, в конце концов! - Ах, ничего не могу поделать. Очень жаль девочку, - Евтерпа картинно всхлипнула. – Она обладает замечательным голосом. - Придушила бы ее. Разочарованная Яна вышла из музыкального кабинета. Оля, наверное, нервничает из-за этого конкурса, а ей сейчас думать только о выздоровлении. Если бы мне вчера сказали, что я буду жалеть Визгунью, я бы не поверила. - Постой-ка, Инна! Мне кажется, я сумею договориться так, что Оля автоматически попадет на городской конкурс. Я попытаюсь выбить две квоты: на Олю и на победителя. Евтерпа Дорофеевна выглядывала из своего кабинета и улыбалась. - Ее зовут Яна, глухая! Яна, а не Инна! Яна не стала поправлять, только поблагодарила. Так-то Евтерпа Дорофеевна оказалась нормальной теткой. Пусть не сразу, но помогла. «Главное, что у Оли будет шанс» - Если она поправится до основного выступления. Когда оно? «Двадцатого декабря» - Но сегодня девятое. И что будет, если Оля не успеет? Такая мысль Яне не приходила в голову. «У нее есть одиннадцать дней! Как не успеть?» Оставшиеся пять уроков прошли без происшествий. Яна была спокойна за Олин конкурс и даже пригласила Роба из лесной хижины в Васильковую гостиную на время. Ни о каких поцелуях речь не заходила, Яна позволила нам с Робертом остаться друзьями, но только пока. Она надеялась, что мы когда-нибудь сойдемся. «Представляйте, что вы актеры на съемках» - посоветовала Яна, когда я перечисляла причины, по которым я не могу быть с Робом. Сам Роб молчал, ведь третий уровень меньше сопротивляется. - Тогда дай ему нормальную одежду! Сама я давно сменила пышное бальное платье на платье простого покроя с короткими рукавами. Я настаивала на брюках и майке, но все решает Яна. Камзол сменился простой рубахой, лосины – широкими штанами. Вместо блестящих ботинок на ногах у Роберта появились кожаные охотничьи сапоги. Я тоже такие захотела. «Лучше?» - Превосходно, - заявил Роб, осматривая новый наряд. Я ему даже позавидовала. Но Яна не остановилась на достигнутом. Она экспериментировала с фасонами, заставляла Роба выполнять физические упражнения, чтобы выяснить, впору ли одежда. Даже я в шутку примерила костюм Роберта. В разгар наших развлечений меня кольнула мысль о том, что Яна сейчас лежит на стареньком диване и создает для нас всякие удобства. Но ведь она, наша Создательница, никогда не увидит Салатовой спальни, никогда не пообедает с нами в Аквамариновой столовой, никогда не посидит на мягком ковре в Васильковой гостиной, обсуждая костюмы. Яна делает столько всего для нас, но ничего взамен не получает. Только головную боль. Зачем ей возня с нами? Точно безумная. Я бы гнала этих персонажей прочь. - Яна... В конце концов, если кто и заслуживает королевский дворец, так это Яна. - ...присоединяйся к нам. Яна и Роберт замолчали. Я воспользовалась этим, и продолжила: - Я серьезно. Мы с Робом увидим тебя, ты увидишь нас. Настоящее знакомство. И здесь так красиво. Ты создала все это, ты обязана это увидеть. «Как?» - только и смогла сказать Яна. Я изложила ей свою идею. Это было скорее предположение, чем утверждение, но попробовать стоило. В общем, если Создатель засыпает, то он может перенестись в любое место. Это совершается бессознательно, но при особых обстоятельствах Создатель может сам задать «параметры». Базовый курс Психологии Создателей. Пока что ничего сложного. А что, если Яне выбрать, скажем, Васильковую гостиную? - Думаешь, сработает? – с сомнением переспросил Роберт. - Попытка – не пытка, - парировала я. «Не пытка» - подтвердила Яна и закрыла глаза. Уснуть оказалось не так уж просто. Яна думала обо мне и Робе, думала вообще обо всем подряд, только не о сне. Я появилась при схожих обстоятельствах. Мы с Робом уже потеряли всякую надежду, как вдруг я заметила, что Яна молчит. Я нетерпеливо заерзала на стуле. И вот она появилась. Возникла из ниоткуда (впрочем, к внезапным появлениям мне не привыкать). Яна стояла, как вкопанная. Я протянула к ней руки и коснулась ее плеча, потом взяла ее за руку. Было так удивительно – осязать. Не персонажа или выдуманные предметы, а реального человека. Теплая, живая, настоящая рука, на которой есть даже рельефная сеточка тонких линий. Никогда Создатели не думают о таких мелочах как папиллярный рисунок. Никогда не думают о бровях, размере ступни или мочках ушей. Я смотрела на Яну, желая разглядеть все эти мелочи. Эти мелочи доставляли мне неподдельную радость, потому что в деталях – жизнь. И эта жизнь сейчас стояла передо мной. - Джоан, - Яна крепко обняла меня. Я выше ее на голову. Какая же она крошечная. Роб сидел в кресле и старался сохранять спокойное выражение лица, но его, как и меня, переполняли эмоции: нижняя челюсть дергалась, а глаза едва не вылезали из орбит. - Я не ставила сюда зеркало. Оно какое-то неправильное... – Яна показала на северное сияние, показывающее ее сон. - Телевизор. Постоянно твои мысли транслирует. Я была близка к тому, чтобы расплакаться, такая на меня нашла сентиментальность. Поэтому я, самым веселым из всех возможных тонов обратилась к Яне: - Ну же, идем! Нам столько всего нужно посмотреть, столько обсудить... Как бы ты не впала в спячку на несколько дней.