Je t'aime, idiot de l'espagnol.

Бурю, поразившую всех в радиусе километра, что устроила мадам Жири в тот день в часовне, не описать словами. После десяти минут, в течение которых Мэг и Диего получили возможность изложить свою версию всего происходящего, Антуанетта строго оглядела их и, отчитав Диего за чрезмерную наглость и бесстыдство, выгнала испанца из театра. Маргарите ничего не оставалось, кроме как покорно выслушивать материнские наставления по поводу нравственности, серьезных отношений и легкомысленности, что когда-нибудь, по словам мадам Жири, обязательно ее погубит. Когда же Нэтта закончила отчитывать дочь, та уже просто не могла сдержать слез. Она ничего не могла сказать в ответ. Не могла защититься - перед доводами матери все ее убеждения меркли и становились сомнительными. Единственное, что крошка Мэг смогла все-таки сказать, настолько поразило и огорчило мадам Жири, что стало ясно: нотации тут не помогут. - Мама, я люблю его,- эти слова решили все. Они натолкнули женщину на принятие в будущем серьезных мер, дабы "этот испанец" не фигурировал больше возле ее дочери. Сейчас же Антуанетта Жири нежно и горько улыбнулась балерине и обняла за хрупкие плечи, понимая, что она сейчас заплачет. Так и получилось: Мэг не могла более сдерживать горячие слезы. - Милая... Пойми же, такие, как он, не могут держать слово. Для них девичья любовь как закуска к вину, а в голове музыкой проносится ветер. Если ты сейчас доверишься ему, то потом будешь очень сильно страдать. Я не хочу, чтобы тебе было больно, пойми. Но если я сейчас дам тебе следовать за сердцем, оно подтолкнет тебя к ошибкам, цена которым - твое будущее. - Мама... он хороший...- прошептала Мэг надломлено,- он не может быть плохим. - Я не говорю, что он плохой. Просто он не для тебя. А ты не для него. Поверь, доченька, так будет лучше для тебя. Мэг промолчала. Больше Нэтта не добилась от нее ни слова, лишь попросила больше не встречаться с Диего. Балерина молча кивнула и легла под одеяло, страстно желая лишь одного - исчезнуть, перестать существовать, забыть этот бесподобный танец и тем паче поцелуй... Сам Диего, оставив всякую надежду на понимание в глазах мадам Жири, удалился, и теперь бродил по Парижу в странной апатии. Он сжимал в руках подаренную гитару и думал о том, насколько же он влип. Несомненно, эта белокурая француженка заставила его пережить нечто такое, что не способна подарить ни Кармелита, ни София, ни Моника... Ни одна из тех барышень, что обычно украшали его свободный вечерок. Она была особенной. Такой хрупкой и маленькой, наивной и невинной. Он готов был поспорить на что угодно, что сегодня урвал с этих припухлых губ первый поцелуй. И теперь он жалел лишь об одном: о том, что она сейчас страдает... Испанец забрел на набережную. Она была пуста и холодна, темное небо щедро посыпало спящий Париж снегом. Гарсия выдохнул и сел на бортик, отделяющий твердую почву от холодной воды. На душе было так же тоскливо, как и на улице. Хотелось крепко выругаться, высказаться кому-нибудь, но теперь было некому... Юноша спрятал руки в карманы и внезапно нашарил какой-то маленький твердый предмет. Диего извлек на тусклый свет маленькую фигурку балерины. Она выглядела немного потертой, было видно, что ее часто вертели в руках. Краска в некоторых местах стерлась и поблекла, но в остальном куколка оставалась такой же прелестной и милой, как и шесть лет назад. У Гарсии возникло странное чувство дежавю, словно эта фигурка когда-то уже встречалась ему. "Скорее всего, она принадлежит Мэгите,"- он печально улыбнулся,- "может, это знак? Нужно вернуть ее, а значит нам еще суждено встретиться,"- эта мысль казалась глупой, но так хотелось за нее ухватиться, как за спасательный круг, ведущий к свету жизни. Бережно завернув фигурку в платок, Диего убрал ее, и попытался вспомнить, когда же он уже ее видел. Но воспоминания не пожелали восстать в памяти...