Я больше сюда никогда не вернусь

Марина глубоко вздохнула, возвращаясь в реальность: тело саднило от однообразной позы, а нога, которую она по привычке поджимала под себя, естественно, онемела. Быстрого взгляда на часы хватило, чтобы понять, что она, замечтавшись, уснула прямо в кресле, думая о себе, о Зое, о Брагине. Они так и не поговорили. Марина снова уснула тогда, прижимаясь всем телом к нему, а потом еще неделю провалялась с больным горлом и температурой, в то время как Олег, взяв на себя все её обязанности как хирурга, пропадал на работе, возвращаясь домой не просто уставшим – изможденным и обессиленным, ничего не желая кроме как уснуть. Она чувствовала себя отвратительно – от вины и безделья, но шел восьмой месяц беременности, и волноваться ей полагалось все меньше и меньше, о чем ей не уставали напоминать гинеколог, друзья-коллеги и, конечно, сам Брагин. Единственным человеком, который понимал всю ситуацию без рамок – была Нина, но ей было не до неё: рожденный полтора месяца назад Егорка отчаянно требовал внимания, а рожденный лет сорок назад Женька был скошен послеродовой отцовской паникой, и значительной помощи, в силу своей нетрудоспособности, оказать не мог. Постепенно Марина осталась один на один со своими мыслями: ей очень хотелось объяснить все Брагину, рассказать ему, откуда взялось это странное желание спасти маленькую Зою, но проблема была в том, что она не могла это объяснить даже себе. Она знала, что он прочитал тогда в её глазах страх и облегчение – услышанный однажды разговор Брагина и Пастухова объяснил ей многое, но заставил испугаться еще сильнее: она была уверена, что Олег понял все правильно, но не хотела этого признавать. Нога стала неприятно зудеть, и женщина изменила позу, разминая затекшую конечность и собираясь добраться до телефона – волнение за мужа не позволяло расслабиться. Марина привычным жестом набрала супруга и тут же услышала звук его мобильного: дверь прихожей снова хлопнула, на этот раз куда спокойнее и уже через несколько минут в комнату вошел Олег. - Прости, Мариш, я не хотел, - улыбнувшись, он кивнул на мобильный, бросил его на столик и устало опустился на колени перед креслом, устроив свою голову так, чтобы уткнуться носом прямо в выпирающий живот. – И вы простите, ваш папа опять обижает маму, вот такой вот у вас папа дурак… - Прекрати, Брагин, не напрашивайся на комплимент. - От тебя дождешься, - снова эта его кошачья улыбка и нежность – их общая, рожденная где-то на переплетении взглядов, обволакивающая, манящая, густая и сладкая, как патока. – Главное, что ты меня и такого дурака любишь. Марина только усмехнулась. Конечно, любит, это же её Брагин: терпит всю её истерию и несносность, прощает её бесконечные капризы и нежелание что-то обсуждать, терпеливо и настойчиво пытается изменить её образ волка-одиночки. Потому что так правильно, потому что она больше не одиночка, их уже вот-вот станет четверо. Потому что они любят. - Все, пошли спать, Нарочинская, кому-то – измученному и неоцененному, - между прочим, завтра на работу! - Поднимаясь с колен, Брагин вдруг подхватил жену на руки и понёс в сторону спальни. Женщина и не сопротивлялась, просто склонила голову, наслаждаясь его объятиями и голосом, как вдруг что-то словно ударило её под дых. Не сдержав полувсхлипа-полустона, глядя уже в испуганные глаза супруга, Марина пробормотала: - Похоже, Брагин, у тебя завтра выходной. По семейным обстоятельствам. *** Курсируя из угла в угол, Олег Михайлович Брагин проклинал российскую медицину, личного гинеколога своей супруги и еще парочку случайно подвернувшихся коллег: Марину увезли в операционную еще шесть часов назад, но с тех самых пор никто даже не удосужился выйти и сообщить ему, как себя чувствует его жена. В родильное его, несмотря на все ухищрения и крики, не пустили. Сидящая в регистратуре женщина неопределенного возраста только хмыкала с периодичностью в несколько часов и покачивала головой. Изредка выбегали молоденькие сестрички, и один из мечущихся тут же папаш счастливо утихал, вслушиваясь в сообщение только для того, чтобы через пару секунд взорваться от счастья восклицая что-то в телефонную трубку. Их становилось все меньше – вот таких же курсирующих от стены к стене, пока Брагин не понял, что остался один на один с молодым, еще юношески прыщавым, собратом по несчастью, забившимся в дальний угол и уныло уставившимся на стеклянную дверь. - Давно сидишь? - голос для самого Олега прозвучал странно, чужеродно и ему пришлось откашляться и повторить вопрос. - А? Да. Десять часов и двадцать семь минут. - Оттарабанил, просто как часы с кукушкой, - Брагин усмехнулся. Успокоился, но не настолько, чтобы сесть или даже просто остановиться. – Первенец? - Да. У Вас? - Тоже. Ничего, все будет хорошо… - Ага… Незамысловатый диалог угас, едва начавшись, и Брагин уже зашел на новый круг, когда дверь распахнулась. Две пары встревожено-настороженных глаз уставились на медсестру, заставив её запнуться. - Эм… Соловеня? - Я! – Парень вскочил, а Брагин выругался и тяжело опустился на лавку. В кармане хрустнула пустая пачка сигарет. - Девочка у вас, 3700, поздравляю! - Спасибо, а… - Завтра, отдыхает мамочка. Завтра, - наученная многолетним опытом медсестра уже знала все ответы на вопросы заранее, пожалуй, задолго до того, как они возникали в головах новоявленных папаш: - Ей все можно, кроме аллергенов. Вон там список на стенде. - Спасибо, ага… - паренек выглядел растерянным, но счастливым, а Брагин понял, что он сейчас взорвется. Благо его мобильный вдруг завибрировал, откладывая это счастливое мгновение. Не глядя на экран, Брагин гаркнул: - Да не знаю я еще, жду. Завтра позвоните! – он уже хотел бросить трубку, оставив очередного представителя группы поддержки имени Склифосовского наслаждаться мелодикой коротких звуковых волн, как голос его супруги, насмешливо, хоть и устало, произнес: - А я знаю. Двойня, Брагин, двойня. На секунду Олег выпал из реальности, полагая, что ему мерещится, проверил экран мобильного, но там действительно было написано «Нарочинская». Он перевел взгляд на все еще стоявшую в дверях медсестру. - Поздравляю, Олег Михайлович. Идемте, - девушка протягивала ему белый халат и кивком головы указывала вглубь отделения. - А-а? Ага. Идемте. Палата – небольшая одноместная коморка, которая, по всей видимости, должна была служить «люксом», - оказалась одной из первых в коридоре, поэтому Брагин все еще не успел прийти в себя перед тем, как встретиться глазами с измученной долгими родами и болью супругой. - Привет, Брагин. Поздравляю. - А-а.. Ага… Марина рассмеялась, глядя как мужчина мучительно старается прийти в себя, ни капельки не жалея о том моменте, когда попросила медсестру позволить ей самой сказать все мужу. Естественно, что главврачу отказать смогли бы не многие. И не отказали, что дало сейчас Нарочинской шанс наслаждаться медленным осознанием происходящего, расцветающим на лице супруга. - Двойня? – его голос еще немного отдавал хрипотцой от волнения и сухости, но уже в нем можно было различить подкрадывающуюся радость. – Мальчик и девочка? - Нет, Брагин, мышонок и лягушка, и неведома зверушка, - Марина закатила глаза, закусывая губу, чтобы не рассмеяться. - Ха-ха, Перочинская, смешно! – чувство юмора вернулось к хирургу первым, и он ловко преодолев расстояние до кровати, плюхнулся на край, немного наклонился вперед, чтобы убрать налипшие на её лоб волосы. – Устала? - Да, немного. Но я хочу дождаться: их обещали скоро принести. Только прививки сделают, - последняя фраза практически утонула в подавляемом зевке. Марина действительно устала. - Подремли немного, я тебя разбужу, как принесут, - он наклонился, чтобы поцеловать её в лоб, но в последний момент передумал и легонько коснулся губ, позволяя ей ответить, прежде чем оторваться. – Отдохни. - Разбудишь? - Разбужу, - Брагин словно не мог поверить в реальность происходящего: его тело требовало контакта и он легонько сжал её руку. Марина ответила легким пожатием и полуулыбкой. Она точно знала, что он её не разбудит, но это её не волновало: он был рядом, а значит все уже хорошо. Уже закрывая глаза, она услышала свое имя. Отчего-то голос Олега ей показался взволнованным, поэтому она почти силой разлепила тяжеленные веки и не ошиблась: его лицо вдруг стало восторженно-серьезным, глаза наполнились нежностью. - Марина? Спасибо. Это было лучше тысячи признаний, миллиардов клятв. Одно маленькое «спасибо» заменило ей весь мир, заполняя его бескрайним счастьем для четверых. Марина не услышала, как в палату вошла медсестра с двумя разноцветными свертками, она уже крепко спала, продолжая улыбаться сквозь усталость и сновидения.