Я больше сюда никогда не вернусь

Марина сама не знала, как она оказалась дома: после нескольких часов блуждания по полупустым улицам столицы, она вдруг поняла, что стоит перед дверью своего подъезда, автоматически набирая код от двери. У неё не было сумки, ключи от квартиры и машины остались в пальто, а само пальто – в больнице. Она продрогла: легкий халат, надетый всего лишь на футболку, не мог согреть от морозца и ветра, свойственного поздней осени, а тонкие кеды, промокшие насквозь от подмерзших луж, сжимали ноги, словно тиски, причиняя боль. Марина оказалась перед своей дверью и словно очнулась, вспомнила все, что она наговорила Олегу, что она кричала там, в холле больницы в лицо единственному близкому человеку, отцу её ребенка – о котором она, кстати, тоже совершенно забыла – было непростительно. И возможно, он считал так же. Как раз в этот момент дверь квартиры распахнулась, и женщина, не устояв на ногах, свалилась прямо в руки супруга, который словно ждал этого. Брагин быстро подхватил еще не успевшую опомниться Марину, отнес её в ванную и, сорвав с неё мокрую и холодную одежду, усадил в теплую воду, набранную, похоже, заранее. Он ловко натирал её кожу каким-то бальзамом, не произнося ни слова, не делая лишнего движения, не встречаясь с ней глазами. Спустя полчаса Марина – вымытая и согретая – оказалась в их постели с чашкой чая, в то время как Брагин взял с полки ключи и хлопнул входной дверью, все так же молча и без малейшей тени эмоций на лице. Нарочинская не успела даже прочувствовать дежавю, как усталость и эмоции взяли своё, и её накрыла волна беспокойных снов, больше похожих на галлюцинации. Просыпаясь, женщина услышала голос мужа и другой, смутно знакомый женский, Марина была готова предположить, что это очередная шутка её истощенного мозга, но голоса настойчиво врывались в сознание, отказываясь исчезать в утреннем тумане. Постепенно женщина стала разбирать слова и целые предложения. - Я не знаю. Пусть она просто придет в себя, потом мы разберемся, - голос мужа Нарочинская слышала особенно хорошо, а вот голос его собеседницы оставался для неё неясным шумом из миллиарда звуков, какофонией неясных шипений и свиста, настолько сумбурной, что она даже не смогла определить, кому мог бы принадлежать голос. - Олег, - Марина попыталась позвать его, но звук едва достиг её собственных ушей, в то время как Брагин продолжал свой диалог. - Я просто прошу тебя с ней поговорить… нет, не надо мне это объяснять. Просто поговори, помоги ей сбросить это, мне она не станет ничего говорить, понимаешь? - Олег… - в этот раз получилось даже громче, чем она ожидала. Голоса на кухне стихли и спустя несколько секунд дверь в комнату приоткрылась. В тот момент Нарочинская не осознавала, какой потерянной и испуганной она казалась, но это заставило Брагина практически сорваться со своего места и прижать жену к себе. Из-за его спины показалась Таня, и Нарочинская внезапно осознала, что Брагин привел к ней психолога. - Привет, ты как? Что-то болит? Мариш? Нарочинская не в силах разговаривать только покачала головой, стараясь заглянуть ему в глаза, понять, чего ожидать, но большие темно-карие океаны отдавали легкой тоской, захлебывались волнением, слезились от напряжения. - Марин, я… - Не надо, просто посиди со мной, - у женщины болело горло так, что хотелось кричать, но она смогла выдавить из себя эту фразу, понимая, что это спасет тот «Титаник», который они всеми силами старались удержать сейчас на плаву, переступая через мыслимые и немыслимые преграды, наступая на горло своим желаниям. – Не уходи… - Тише-тише, не уйду. Я только сейчас Таню провожу… - Не надо, Брагин, я помню, где дверь. Если ты не справишься, позвони. Но попробуй сам, хорошо? – возможно Таня и не была женщиной его жизни, возможно, она была слишком влюбленной в него, но это никогда не мешало ей в работе, а психологом Татьяна была прекрасным.