Я даю тебе адреналин

      Июньское солнце озаряло ясное небо, выжженную траву, стекло озера, редеющий как изумруд на фоне сухой долины тополиный лес с летящим пухом, согревая и одаривая землю своим неестественно жарким воздухом, ароматом трав, чилижных кустарников, в прорези которых можно было отыскать свободный краюшек истоптанной травы для минутного отдыха. С каждым часом становилось всё жарче. Запах щекотал нос сухой мятой, пылью, а земля ещё хранила в себе не уничтоженную сухостью влажность. Я прикоснулась к ней ладонью, ощущая скрытый под плотной тканью пледа холод, не сразу осознав, что оцарапала кустом акации палец — кровоточащий, но вовремя зажатый листом повсеместного подорожника.       Пейзаж перед глазами обогащался густыми зарослями великанов-тополей, горой с обрывом, полем, стелющимся прям под ним, одиноко ведущей вдаль зелёных глубин заросшей густым пухом дорогой… Откупорив от бутылки лимонада железную пробку, я измождённо приложила её к горящему лбу, торопливо отводя прохладный стеклянный сосуд за спину, когда большие детские глазёнки любопытно повели взглядом вверх, к моему лицу, бегая по нему в поисках одобряющей и, конечно, разрешающей улыбки. Пятилетняя Полина сидела, опираясь об мой живот худенькой спинкой, оголённой от летней жары; в хлопковом платьице, изнывая от жажды и размазывая по лобику скатывающиеся капли пота, от которых не спасала даже не собранная в косичку светлая чёлка. Ребёнку ничего не стоит уговорить взрослого на уступки или же просто я слишком сильно привязана к своей племяннице, чтобы обделить её обычной детской радостью. — Только потихоньку, он холодный, — поднося к её губам бутылочку, отозвалась я, медлительно приподнимая донышко вверх и слыша, как жадно пьёт она маленькими глоточками лимонное ситро.       Карманные часы с горячим циферблатом монотонно перевалили за два часа дня. Её родители приедут в семь, а мой персональный «Детский сад — штаны на лямках» ещё не покинули лес, напоминая о себе лишь отголосками возгласов среди крон, сопровождаемые смехом и раздольем начавшихся каникул… Мы бы присоединились к их глуповатой игре с бумажками, но не думаю, что моему и без того искусанному чаду понравится новая атака изголодавшихся слепней и комаров, просыпающихся обычно ночью, но обитающих в лесу без перемен. Наше ожидание закончилось, когда среди ещё мелких саженцев елей и берёз появились ожидаемая компания из трёх девчонок и парнишки, наперегонки бегущая на склон к нашей уединённой семейной идиллии, устроившейся у крайнего к дому забора, в тени растущих домашних деревьев. Уже позже, переместившись в дом, в прохладную комнату с кондиционером, убивая оставшийся час фруктовым мороженным, предварительно растопив его для Поли, я внимательно выслушала, как прошла их странная на мой взгляд и отталкивающая игра с поиском изрисованных бумажек по лесу, в количестве чётных восьми штук. — Одна пропала? — переспросила я, пересчитывая оставленные «на другой раз» листочки с корявым изображением в руках. — Всё обыскали, как в воду канула, — объяснительным тоном проворчала, зашнуровывая кроссовки, грузная на вид моя подруга. — Чтоб ещё раз я в эту чащу попёрлась, тьфу!       Я одобрительно улыбнулась, протягивая ей полную сумку собранной попутно земляники. Выглядывающая из-за моих ног малышка тихонько помахала знакомому ручкой, зарываясь порозовевшим личиком в мои колени и провожая уже успевших поднадоесть гостей. На кухне нас ожидала целая свора грязной, измазанной в сладком лакомстве посуды, с липкими от упавших капель полами и сточенными простыми карандашами и пастэльками, коими творились на измятых листках данные творения… Под журчащий поток горячей воды с крана и мямлящий тембр голоса диктора радио, я быстренько вымыла последнюю тарелку, с клацаньем другой посуды закрывая выдвижную подпорку кухонного гарнитура. — Тётя Даша… А кто это, на рисунке? — М?       Вернувшись из собственных раздумий, убавив звук начавшейся в трансляции музыки, я обратила внимание на племянницу, изучающе уставившуюся на разложенные посреди стола ею же листки. — Вот, этот дядя. — ткнув пальчиком в рисунок, уточнила она.       Пододвинув помятую вещицу, я внимательно оглядела нарисованный другом рисунок. Угольные ели разных форм и пропорций, обрамлённая простым карандашом и раскатанная ластиком земля, с еле заметными кустарниками занимали практически весь лист, создавая смазанную абстракцию лесной местности, в которой не трудно было узнать наш смешанный лес с угловатым пригорком, на котором возвышался у деревянного забора мой алеющий красным и бежевым кирпичом дом. Однако, рдело на измятой поверхности тетрадного листа не только здание. Заспанными глазами я не сразу заметила среди профессионального творчества Дениса его… Тонкая высокая тень подобия человека скрывалась за стволом единственного во всей округе дуба. Похоронное одеяние, слишком худая фигура тянется вверх, упираясь головой к извилистым кронам деревьев, облетевшим шапкам листьев, выделяясь на этом сером фоне лишь подрисованным красным галстуком на худощавой шее. Прищурившись, я присмотрелась к другому, третьему по счёту рисунку. Сердце невольно сжалось от тревожного чувства, чёткими линиями стремящимся по бумаге. То же существо, но в другом месте, у озера… Белый овал без глаз, глазниц, носа, бровей, рта, ушей… — Тётя, а почему он без лица?       Дрожащий голосок Полюши вывел меня из скованности настигающего, но не одолевшего полностью страха. Собравшись с мыслями и убедив себя, что это всего лишь художества, и замыкаться на этом не стоит, весело подмигнув, я ответила: — Наверное, нарисовать забыли. Ох, уж эти художники!       Скомкав все художественные изощрения в одну стопку, оставив племяшку на кухне поедать разогретый ужин, сославшись на замыленный глаз, я унесла их к себе в комнату, спрятав за небольшую щелочку между стеной и шкафом, чтобы малышка больше не забивала себе голову глупыми страшилками…       К вечеру, под лучи перламутрового заката, я осторожно укладывала уснувшую во время ожидания родственницу на заднее сидение машины своего брата. Усталый и потрепанный после изнуряющей работы, он со спазмом в спине садился за руль, а я удручённо глядела, как его белая машина укатывает за поворот в город, где его ждёт пыль, шум, одинокая квартира и спящая дочь с не менее уставшей матерью. Ну, такой жестокой иной раз бывает жизнь.       Лес беспокоился, качал кронами, издавал шероховатый шум листвы под завывание ветра. Холодело, и закутавшись в старую отцовскую куртку, я проследовала в дом, увидев на столе всё-таки найденные Полиной семь жутких листов. — Должно быть восемь… — устало утвердила я, рассматривая другие творения своего закадычного друга. — Должно, но не обязано.       Сомкнуть глаза мне удалось лишь в полночь, переломив тревожное и скрипучее на душе чувство страха. Лес всё также трепетал кронами.       Покоя не давала та восьмая страничка.