Novacaine

Prologue

Я никогда не знал краёв своих чувств. Всю жизнь я искал спасение от самого себя и гнева, который поглощал и переполнял меня. И вот однажды я нашел это спасение в голубоглазом парне, который стал для меня сильным наркотиком, обезболивавшим. Он стал моим новокаином. Он стал моей жизнью и моей реальностью.

***

Уже поздний вечер. Я сижу на улице под деревом. Мать вставит мне, когда я приду домой. Но такой гарантии нет. Я не уверен, что хочу домой. Надо ли? Зачем? Знаете, я очень хочу уехать. Меня здесь всё задрало! Все эти люди. Они такие тупые, мыслят одинаково. Мне говорят, что я могу быть прекрасным психологом. Я легко манипулирую людьми. Чувства я отвергаю. Это же смешно: бегать за человеком, рыдать в подушку из-за его слов. Говорить о любви всё время, испытывать что-то к этим гадам, которые могут тебя предать в любой момент. Это делает тебя жалким. Зачем? Ведь проще быть стальным идеалом. Когда ты лучше людей, то ты идеал. Когда ты не испытываешь чувств, то ты всесилен. Тебя ничто не держит. Ты можешь убивать людей, навязывать им свою волю. Отвергая всё, ты становишься этим всем. Никогда не чувствовать — это лучший дар, которым наделила меня природа. Да, у меня есть пара друзей, которых я держу рядом. Они знают обо мне больше, чем знают родственники, но ничего лишнего в их головах не находится. Я знаю каждое их движение, я могу предугадать их мысли, я знаю о том, как они поступят в той или иной ситуации. Вы думаете, что я задираю нос? Мне нет дела до вашего мнения. Ведь все это банально. Я хочу нового. Моя страсть… мне нужен какой-то смысл. Что-то, чем я смогу жить. Мне нужно движение. Здесь. Сейчас. — Билли? — Джерард Уэй, — произнёс я ледяным голосом. Не испытываю к нему привязанности и потенциальной зависимости. Самый обыкновенный мальчик с толстым лицом и дурацкой причёской. — Тебя мама зовёт. — Я сам решу, что и когда мне делать. Мне не три года, Джерард. Иди, поиграй в песочнице. И он ушёл. Как все уходят. Никому я, блять, не нужен. Жалкие люди. Они такие одинаковые. О чем с ними можно говорить? Я всегда искал ответ на этот вопрос. Мне было интересно, когда было лет семь, о чем я могу говорить с людьми. В четырнадцать пришло осознание того, что я могу их только иметь. Нагибать парней и девушек, иметь их, а на утро уходить. Я не помню, кто они. Эти блядские взгляды, долгие и пустые. Когда люди смотрят на меня, когда восхищаются мной, когда они говорят мне что-то приятное. Я ненавижу это. Я ненавижу весь этот мир. У меня нет ничего. Все моё бытие — это протест. Никогда не слиться с толпой, быть собой, одичалым ублюдком. И мне все равно на ваше мнение. Я самостоятельное существо. Я отвергаю общество. Я отвергаю людей. Я конченый эгоист. Мне не нужно одобрение со стороны. Многие говорят, что я лишь испытываю переходный возраст, и все изменится. Но никогда ничего не изменится. Везде будут эти рожи: повзрослее, помоложе. Какая разница, если тебе не спастись? И нет шанса что-то сделать. От безысходности жизни и осознания этого люди убивают себя. Но не я. Я сильнее их, я лучше. Жалкие самоубийцы. У меня есть трое знакомых, которые убили себя. Я был на их похоронах. Нет, мне не было их жаль. Я просто думал о том, что они безвольные жертвы чужих персон, и их убило то, что они потеряли себя. Это я ненавидел больше всего. Когда люди забывают о том, кто они. Когда становятся ничем. Я презираю это. — Пошёл домой, уродец! — сильная рука хватает мои светлые волосы. Это Дэвид. Мы с ним заклятые враги. Если с семьёй я просто не общаюсь, то Дэвид — сраное исключение, которое лезет везде и всегда. Он бьёт меня. Я защищаюсь от него, но против лома нет приёма. Он жестокий, но его действия легко предугадать, что помогает мне обойтись без лишних переломов. — Отпусти, — угрожающие произношу я. Как он может меня трогать? Ненавижу. Семья… они всегда хотят кинуть нож тебе в спину. Сдохни, и они даже не отличат твою смерть ото сна. Ведь они с первого дня говорят, что и как тебе делать. Они делают из тебя машину, которая никогда не сумеет жить. Эта машина будет членом армии безмозглых, которые просто не должны задавать лишних вопросов. Жалкое подобие человечества. — Молчать! — дверь в дом открывается, и Дэвид отпускает меня. Я прекрасно понимаю, что назад нет пути. Я должен войти. Я должен идти туда. К этим лживым уродам. — Дэвид, где он был? — Под деревом. У него никогда не хватало фантазии найти себе новое место! — ухмыльнулся он. Я со всей силы треснул ему по голове. — Я там сидел с отцом, когда он был жив. Это наше с ним место. И никогда тебе, о, деградирующее создание, не будет позволено указывать мне, на что его променять. — Билли, что ты такое говоришь! — ужаснулась мать и выронила тарелку. Конечно, я корень зла. В любом случае, все слова пойдут против меня и, пока Дэвид будет рассказывать обо мне маме, мне лучше быстро съесть ужин и освободить себя от пытки созерцания этих скотов. Я посмотрел на расстояние мимо двери на кухню и руки Давида, после чего понял, что мой план провалился, ведь он перекрыл единственный вход на кухню, где меня ждёт ужин, от которого мне не отделаться. Твою мать. Как всегда, собственно. Я никогда не слушал их разговоров. Когда они договорили, медленно я направился к столу, сел за свой стул и начал есть как можно быстрее. Моя мать очень вкусно готовит. Я бы насладился её едой, но еще минута и меня вырвет от общества. Я хочу побыть один. — Заглатываешь? — ухмыльнулся брат. — Не подавись. — Я сам решу, что мне делать. — Билли, нам надо с тобой поговорить. — Да, мам? — Ты стал слишком агрессивен. Ты совсем юн, а друзей у тебя нет и… — У меня есть я. Нет желания знать кого-то ещё. — В этом вся проблема. Билли, с завтрашнего дня ты будешь посещать занятия для подростков с проблемами в жизни. — Вы записали меня к психам? — спросил я в гневе. Они считают, мне нужен врач. Они правда так думают. Уроды. Жалкие люди, ненавижу! Когда твоё мышление не отличается от всех — зануда, но когда ты пытаешься быть собой, то ты псих. — Билли, ты странно себя ведёшь. Доктор сказала, что мы должны… — Я не желаю вас слушать! — крикнул я и опрокинул тарелку. Все затихли. Воцарилась тишина. — Если я сильнее вас, если я задуман из стали, то вы не можете говорить о сумасшествии. Я просто отличаюсь от вас, — прошипел я уже намного спокойнее и пошёл в свою комнату. Пошли они! Если я для них истеричка, то дерзайте! Ноги моей в этом доме не будет. Я схватил рюкзак с комиксами, подаренный дядей, кинул в него джинсы, майки, носки, нижнее белье и диски. Все мои музыкальные диски — это моё состояние. У меня, собственно, больше ничего нет. Я пошел в душ, разделся и встал под холодные струйки. Вода обжигала, но этот холод расслаблял моё напряжённое тело. Я сильно нервничаю. Каждый вечер я завожусь с ерунды, и мой гнев льется рекой. И этому нет конца. Моя ярость везде. Я не могу от нее спрятаться. Я контролирую её, но ненависти все больше. Я должен уехать. У меня нет выбора. Ведь я могу задушить кого-то, не выдержав. Когда гнев затуманивает мне рассудок, когда я сам не понимаю, что делаю, когда насилую случайных встречных. И нет мне моральных устоев. И каждый угол в этом чертовом доме пропитан ненавистью. Вода снимает напряжение. Чувствую, как горечь моего гнева пропитывается льдом. Как мои чувства останавливаются, и спокойствие проносится со свистом по моим венам. На секунду мне становится приятно. Напряг спал. Я знаю, что это ненадолго, поэтому я запрыгиваю в джинсы и красную майку с надписью "The Rock". Я вошёл в свою комнату и взял рюкзак. Я кинул его в окно, а сам, взяв пачку сигарет, пошёл вниз. Домашние смотрят зомбо-ящик, и я смог без лишних проблем выйти из этого проклятого дома. Каждый угол, каждый квадратный сантиметр был пропитан ненавистью. Я не могу здесь дышать, я задыхаюсь. Мне хочется орать от того, как мне противен Родео. Все время, что я себя помню, я хотел уехать. И я сделаю это сейчас. Я просто хочу никогда не видеть этих рож. Мне хочется перерезать им глотки от того, что они просто рядом. Я не могу существовать здесь. И никогда не мог. Схватив с земли рюкзак я побежал к остановке, где уже стоял автобус. Мне, блять, сегодня везёт! Какое счастье, что мне не пришлось убивать себя никотином, пока сраные пять минут я бы ждал автобус. Мне надо Бэйкин роад, что на другом конце города. Мне ехать до туда минут 40, наверное. Я сам жил в центре города, а моё убежище было на севере. Нет, я не собираюсь здесь оставаться, я уезжаю. На Бэйкине находится мой мотоцикл, подаренный дядей на 15 лет. Джон прекрасно знает меня. Это единственный человек, к которому я испытывал привязанность и потребность в его обществе. Он живёт в городе ангелов. Я еду туда. И я найду то, во что верил. Мне никогда не было покоя. Нигде и никогда. Пора с этим покончить. Автобус остановился, и я пошёл к сарайчику, в котором, собственно, я и хранил свой SUZUKI RM-Z250. Я любил его. Он олицетворяет страсть. Он олицетворяет скорость. Он то, чем я жил здесь. Он причина того, что я ещё не сдох. Вы не подумайте, я не из тех парней, которые ездят на железных конях, обтянутые кожей, а сами похожи на мальчиков с обложки плейбоя. Я любитель. Я разбираюсь в своем мотоцикле, обожаю скорость, но я не шлюха, которая трётся своим задом о дорогие машины. Я сел на жука (оригинальнее имени я не придумал), надел шлем и поехал прочь из Родео. Я уезжаю навсегда, сучки, горите в аду. Я ненавидел это место всю свою жизнь, и с каждой секундой я чувствовал, что освобождаюсь от всего этого. И я больше никогда не вернусь. Я уверен в этом.

Chapter 1

— Бля, Алекс… — говорю я сонным голосом, чувствуя влажный и шершавый язык, вылизывающий моё лицо. Мгх… так безумно приятно… провожу кулаками по глазам и вижу шоколадного Лабрадора, который ехидно разлёгся прямо на мне всей своей тушей. Пёс улыбается. Я улыбаюсь ему в ответ и целую в нос. Я в Лос-Анджелесе уже две недели. Жалкие две недели, но… Но я обрёл здесь то, чего не было нигде. Я обрёл относительный покой. Я был полностью свободен от чувств, но воспоминания не оставляли меня. Мне было гадко от этого. Мой дядя приютил меня. Он тоже в не очень хороших отношениях с моей семьёй и понял меня, когда в час ночи я позвонил в его дверь, будучи мокрым и с собакой на руках. Это был Алекс. Я нашёл его в метрах ста от дома дяди, когда он лежал на дороге. Я его спас. Думаю, этот пёс хотел покончить со всем этим дерьмом. Знаете, человеку нужно кого-то любить. И я полюбил Алекса. Дядя впустил нас, а после задал лишь один вопрос о том, как ему поступить, если спросят родители, на что я ответил, чтоб он меня не палил, а после мы легли спать. И все те дни, что я здесь, я был счастливее, чем раньше, но гнев не оставлял меня. Я был вымотан, мои чувства брали верх, а тут… я обрёл спокойствие и смог немного утихомирить себя. Когда ты просто растворяешься в атмосфере, когда ненависть сменяется лёгким восторгом. И все равно воспоминания из Родео были везде. Они преследовали меня в кошмарах, они являлись мне галлюцинациями. И я ничего не мог сделать. Все, абсолютно все напоминало мне об аде, в котором я жил до этого. Мне нужно было успокоить себя. Я не знал как. Собрав мысли в кучу, я пошёл гулять с Алексом. На улице дует лёгкий ветер… — Прощай, папа, я люблю тебя, — ветерок дует мне в лицо, треплет мои волосы. — Ты всегда будешь для меня самым близким… — осенние листья поднимаются вверх с его могилы. Солнце закрывают тучи… Собачий лай возвращает меня в реальность. Слегка вздрагиваю, понимая, что я не в Родео. Воспоминания того дня просто ужасны. Все воспоминания ужасны. Но я не могу отделаться от них. Я веду Алекса по улице, вижу высокое деревья, я вспоминаю вновь. И злость затуманивает мой рассудок. Я в гневе хватаю камень и кидаю его в забор. Ненависть. Она везде. Я не могу пересилить себя. Меня раздирает гнев, я ненавижу все это дерьмо. Когда в лицах случайных людей ты видишь гнусные рожи, которые ещё недавно трахал в рот, когда каждый момент новый жизни говорит о старой… Воспоминания… они душат меня, я задыхаюсь, я не могу контролировать себя. Не могу, я не могу. Когда ты не понимаешь, где реальность, когда нет способа на продолжение жизни. Я зашёл в парк и осел на траву. Тонкая и зелёная, она приятно щекотала мою шею, когда я лёг и закрыл глаза. Отстёгиваю поводок Алекса, позволяя ему побегать с другими псами, а сам погружаюсь с головой в вопросы, ответы на которые нужно найти. Мне нужно что-то, что спасёт меня. Как ледяная вода, пронзающая тело, как наркотики, замораживающие меня изнутри. Мне нужен покой, но Родео никогда не оставит меня. Каждое новое ощущение пробуждает старое. И мне нет покоя. Я режу вены, я пачками жру снотворное, но сна нет. Я понимаю, что здесь мне лучше, здесь нет тех уродов, портящих мне все моё бытие, но их лица, я вижу их отвратительные ебальники везде, от безысходности мне хочется убить себя. Мои чувства не могут покинуть меня. А у меня всего два чувства: ненависть и злость. Они тесно переплетаются в канат, а он — в петлю на моей шее. Все это выводит меня из себя. Я просто хочу жить. Хочу любить, хочу, блять, смеяться или, мать вашу, рыдать! Потому что я устал, а отдыха не намечается. И мне нет двадцати одного, а я бухаю как сорокалетний холостяк со стажем. Потому что я сын любви и ненависти. Когда меня всем сердцем любил отец, а после его смерти возненавидела вся семья, потому что я изменился. И я теряю счёт времени. Все превратилось в одну серую массу, жизнь и желание чего-либо покинули меня. Я не знаю спокойствия, я не знаю счастья, но знал это раньше. Когда жизнь резко изменила меня и швыряла по углам, а я продолжал все это ненавидеть. И моя ненависть растёт. До сих пор она поглощает меня. Внутри меня огромный огненный шар, а я его оболочка, обжигающая людей. Я противен себе от этого. Лучше быть тряпкой, чем мной. И я знаю, что это — человеческий идеал. Я знаю, что мне ни черта не нужно, что это прекрасно, но почему же я не чувствую себя живым?

***

Я лежал в парке весь день. Не было настроения на что-либо иное. Лишь вечером, когда хлынул дождь, мы с Алексом пошли к дому. Я не стал есть, аппетита не было абсолютно. Дядя ушёл, это, несомненно, меня обрадовало. Я поднялся на верх и начал крушить все на своем пути. Вазы, подушки, стулья… мне хотелось что-то сломать, мне хотелось совладать с собой, но я не мог. Я кричал и орал, ненавидел всех этих уродов, которых я видел сегодня, мне хотелось чего-то большего, а я не знал чего. Когда моя ненависть достигла верха, я подбежал к окну и кинул книгой в дом соседей. Моё дыхание сбилось, по венам текла смесь гнева и желания разрушать, кулаки сжаты, рассудок затуманен. Вскоре горечь отошла, и я пошёл умываться холодной водой, чтоб стать хоть немного адекватнее. С помутнённым рассудком я громко хлопнул дверью и направился в бар. Я шёл по тёмным улицам и кварталам к месту, где мало кто бывает. Шёл я неспешно, всматриваясь во мглу, которая казалась действительно манящей. Это мрак, где есть покой, где нет мерзких людей. Мне хотелось перерезать уродам головы, вскрывать их тела, доказывать им свою ненависть, а потом отвозить их к врачам, чтоб они становились такими же озлобленными. Я ненавидел людей, я любил, когда они страдают. И да, я ебаный садист. И мне это нравится до чертей! Вот я уже вхожу в знакомый бар, сегодня здесь так много людей. Это один из центральных баров, но в него мало кто заходит, что я, несомненно, оценил. Обычно здесь сидят по три человека в разных углах и тянут дешёвый коньяк или виски, но сегодня здесь людно. Много мерзких людей. Лживых и грязных, созданных не для чего-то святого или прекрасного, а для траха, для удовлетворения, для лжи и обмана. И я не вижу ничего прекрасного в куске гнилого мяса! Медленно начинаю пробиваться сквозь толпу, которая стоит непробиваемой стеной. Ужасно, если честно. Здесь громко играет музыка, никогда здесь такого не слышал, тут обычно тихо, но сегодня что-то не так. Здесь много ребят моего возраста, их слишком много, и это бесит. Все, блять, танцуют и наступают на ноги! — Ебанутый урод, смотри, куда клешни ставишь! — произношу я и отталкиваю от себя брюнета, он вместе со своей бабёнкой летит в глубину бара, освобождая мне проход, и я подхожу к стойке. Здесь настолько темно, что я даже толком описать это место не могу. Вообще, это достаточно маленький бар, в нем всегда тихо, народа мало, здесь стоят пять деревянных столиков, барная стойка занимает одну из небольших стен, освещение минимальное. Достаточно уныло, но меня устраивало. Но сейчас… блять, эта мерзкая толпа безнравственных гнид выводит меня. Столь гнусные и противные, что тянет на массовое убийство. Какие же они отвратительные! Чувствую потную тяжёлую левую руку на плече, слышу голос, перекрикивающий музыку: — Зачем ты его толкнул? — Потому что он бесит меня. Прямо как ты, мерзкое, безвольное убожество с отсутствием собственного мнения, которое заменяют ублюдки-политики, — произнёс я, даже не обернувшись. — Что ты сказал? — голос становится резче, дыхание сбивается, я резко наклоняюсь влево. — Что слышал, а ещё ты промахнулся. — Я даже не целился! — Врёшь. Ты положил на моё плечо левую руку, значит ты правша, ведь ты сразу знал, что будешь бить меня, но тебя выдало дыхание, которое предательски сбилось, поэтому я увернулся от тебя. Одно пиво, пожалуйста. — Ты… — Кем себя возомнил? — спрашиваю я, улыбаясь. Как я и говорил, все люди одинаковы, никакого интереса и потребности в общении поэтому не возникает. Жалкие обезьяны не в состоянии эволюционировать, Дарвин, поэтому твоя теория — бред. — Слышь, ты на словах крутой такой, карлик? — Ваше пиво, — бармен не обращал внимания на груду мышц за моей спиной, но понял, что это парень-лом, которых в городе хоть отбавляй, ведь так обычно разговариваю качки, выше меня на пол-головы, которые считают себя чем-то более сексуальным и умным нежели я, превосходящий их в интеллекте раза в два. — Ваши пятнадцать долларов. — Спасибо. — Вам спасибо, — произношу я и сажусь на стул около стойки. Начинаю смотреть бейсбол, алкоголь слегка разряжает, но мерзкий голос неугомонного опять раздаётся надо мной: — Пиво отдал, — да, конечно, может мне ему ещё и отсосать? — С чего бы? — спрашиваю я, окидывая взглядом народ, который пристально следит за происходящим. — Ты меня оскорбил. При всех. Ты мне должен. — Ну раз я тебе должен, то держи! — произношу я, резко вскочив и разбиваю бутылку о рожу, полностью соответствующую моим предположениям: огромный лоб, срастающиеся брови, маленькие глаза и прямоугольное лицо. Сам он был одет в белую майку и грязные джинсы, на ногах были потёртые кеды, по лицу растекалось пиво и кровь, эта смесь стекала по его короткой шее и попадала на одежду, подчёркивающую мускулатуру ублюдка, который был выше меня на 10-12 сантиметров. — Теперь ты мне должен. Пятнадцать баксов. — Ах ты мерзкая… — Пит! — голос девушки из толпы к моему мучителю. Нежная и робкая девушка с длинными тёмными волосами, алыми губами, и светлой кожей подбегает к парню, но он отталкивает миниатюрную девицу, и замахивается для удара, я уже предвкушаю боль, но ледяная рука хватает меня за плечо и тянет в сторону, вглубь бара. Я пытаюсь различить лицо тянувшего меня человека среди толпы, но лики были смазаны, и я чувствовал только длинные ледяные пальцы, сжимающие край моей футболки. Пробиваясь через толпу, слушая возгласы Пита. Мы сели в самом углу бара за маленьким столиком вдали от всех, и при слабом свете я начал разглядывать парня. Он был невероятно красив, я понял это сразу. В полумраке я смог разглядеть его лицо с приятными чертами и большим носом, его красивую стройную фигуру, коричневые, слегка прилизанные, тем не менее торчащие, короткие волосы, но больше всего мне запомнились его руки, державшие стакан для коньяка с апельсиновым соком. — Что тебе надо? — задал я вопрос, терзающий меня с момента его первого прикосновения. — Лучше бы ты с ним не связывался, — начал он, отпивая, — Пит не из тех, с кем стоит спорить. Он мерзкий и аморальный. — Я, кажется, задал вопрос. — А я, кажется, спас твою шкурку, — произнес он ледяным голосом, слегка касаясь меня. Его холодная кожа обжигала меня, а спокойствие, исходящее от него, заставляло мою ненависть утихомириться, а чувства — притупиться. Его спокойствие поглощало меня с головой, как ледяная вода в душе, будто он был наркотиком, сильно действующим успокоительным, и это манило меня. Его холодность и спокойствие… я не мог оторвать от него восхищенного взгляда, ведь я никогда не ощущал такого раньше. Впервые я ощутил покой рядом с ним. Ведь он казался действительно чем-то новым или давно забытым старым. — Спасибо, — сказал я, вглядываясь в него. — Майк Дернт, — сказал он и вновь отпил из стакана. — Тебя как звать? — Билли Джо, — сказал я, и мы умолкли. Он ничего не говорил, только внимательно вглядывался в мои глаза. Я вопросительно посмотрел на него, на что он задумчиво произнёс: — Если ты ждёшь слов о том, что я рад знакомству, то их не последует, ведь я не хочу лгать тебе. — Взаимно. — Ты здесь ошиваешься недели две, раньше я тебя не видел. Как давно ты переехал? — Я не переезжал. — Врёшь. Это ложь. Ты хорошо обманываешь, Билли Джо, но со мной тебе лучше этого не делать. — Я сбежал из дома, Майк. — Это тоже можно приравнивать к переезду. — Соглашусь с тобой. Я тебя не замечал, ты здесь… — Каждый вечер. С десяти часов до часу ночи, что значит, что мне пора. Приходи завтра, если хочешь. Будь осторожнее, ведь я не всегда смогу вытянуть тебя из передряги. До встречи, Билли Джо, — сказал он и вышел прочь из бара, оставив деньги на столе. Я долго смотрел на дверь, в которой так недавно исчез абсолютно ни на кого не похожий парень с изящной походкой, очаровывающим взглядом, стройной фигурой с длинными ногами и прошибающим спокойствием. Выхожу на улицу и смотрю вслед отдаляющейся фигуре, которая так быстро исчезла во мгле, оставив меня стоять под дождём в полном недоумении и искреннем удивлении. Я никогда не встречал таких, как он…