А может это сон?

**В этих отношениях PWP чистой воды, так что без претензий. И глава не бечена.** Закатное солнце лениво раздаривало остатки тепла миру и нежными лучиками скользило по живой изгороди, окружавшей мрачное поместье. Темная листва слегка поблескивала матовыми оттенками свежести. Ветер игриво обдувал гроздья винограда в шикарном саду, растянувшемся на сотни метров. А цикады пели песни, добавляя романтичности моменту. Романтичности? Черный шелк простыней контрастировал с бледным женским телом, возлегающем на нем. И все бы ничего, если бы ни одно «но»! Митараши Анко уже просто потеряла счет времени: часы, дни, недели – сколько прошло времени, она не знала. Все путалось в голове и сознании. Лекарства, что ей постоянно давали просто делали ее не дееспособной. Точнее не дееспособной только в нужные моменты, когда отца не было дома или когда служанкам было чем заняться. Она каждый день открывала глаза с ужасом понимая, что сегодня снова придет отец и будет дарить ей ласки от которых ей было и противно и приятно одновременно. Это пугало, понимая всю ненормальность происходящего, девушка убеждала себя, что это плод ее больного воображения, подаренного матерью, и когда она проснется окажется, что она все еще в лицее. Ненависть, взращенная по отношению к отцу, смешивалась с совершенно непонятными ей чувствами. Да, Орочимару, был и на самом деле жутким человеком, только вот к Кабуто он почему-то относился гораздо лучше, с большей любовью. Хотя, разве то, что Змей делал по отношению к ней нельзя ли назвать проявлением любви? Пусть не как к дочери, а как к женщине, но ведь любви! Да, в целом это можно было назвать и так. «Ками, да что же это такое? Что за… почему все самое ужасное происходит именно со мной?» — Анко лежала с завязанными глазами на кровати и ерзала. Тело немного ломило, так теперь всегда, после принужденного «сна». Теперь ей приковывали только одну руку, чтобы она элементарно не предприняла попытки сбежать. Хм, глупо, в ее состоянии это было уже просто невозможно. Запястье немного саднило, видимо просто перетянуло немного, когда спала в не очень удобной позе. «Время, сколько сейчас времени? Наверно скоро отец вернется с работы. Нет, я больше не хочу! Или хочу? Чувствую себя конченным наркоманом, которого ломает из-за недостатка дозы». – Митараши свободной рукой коснулась нежной кожи на шее, где сейчас лилели кровоподтеки от засосов, оставленные слишком ретивой служанкой. Орочимару не оставит это так и уборщице вставят по самое «не балуйся» охранники. Анко часто слышала звуки оргий, которые творились в доме во все свободное время, пока она была в сознание. А вчера, пришедшие девушки, терзали ее тело бесчисленное число раз, пока она не потеряла сознание от обессиления. В ушах до сих пор стоял звон, а в носу засел запах женского пота. «Я, наверно, скоро сойду с ума. Да, Орочимару этого и добивается! Лучше бы он меня еще в первый день трахнул! Черт, отец, как он мог?» — девушка прикусила губу и почувствовала во рту привкус железа. Мысли были похожи не яйца всмятку – настолько все было перемешано. «Как только появится возможность, я убью себя, я так не могу!» Слезы пропитали черную повязку, что была надета на глаза. Митараши могла, но не хотела снимать ее. Глупо. Ее уже сводили эти темно-зеленые, почти бархатные, обои, хотя они, наверно, и были из бархата. Сейчас в поместье было безумно тихо, если не считать плача цикад, надрывно «поющих» страшную историю о безысходности. Ни единой души сейчас не было в здании. «Вечер. Точно! Постоянные вылазки на озеро для очередного разврата. Что это за мир, где все построено только на ублажении первобытного инстинкта? Мать меня не обманывала в детстве, перед смертью. Как я могла не верить в это?» Через некоторое время тишину разорвал стук от тяжелой входной двери. И медленные шаги. Эти звуки эхом разносились по этажам. Если раньше такое могло заставить девушку сжаться в комок и начать дрожать, то теперь она продолжала расслабленно лежать на кровати и ждать своей участи. Но прошло еще полчаса, а никто так и не зашел. Еще десять минут и шаги все же стали приближаться. На несколько секунд они замерли у двери. Скрип. Единственная дверь во всем доме, где не были смазаны петли. Шаг. Шаг. Шаг. — Ты по мне скучала? – шипящий голос отца будет вызывать мурашки всегда – это неизменно! – его пальцы нежно прошлись по шее, где красовался засос и слегка нажали на это место. Боль тонкой иголкой кольнула и мгновенно испарилась, оставляя неприятное тянущее чувство. – Ты до сих пор такая строптивая. Меня это каждый раз заводит все сильнее. Анко хмыкнула и, закусив губу изнутри, заставила себя промолчать. — Знаешь, — тонкие пальцы уже еле прикасались груди, которую скрывала тонкая ткань сорочки, — я решил, что сегодня ты должна стать женщиной, такой маленький подарок на твой позавчерашний день рождения. «Позавчера, оно было позавчера», — короткий всхлип. — Ты рада? – грудь сильно сжали. – Рада, знаю, как ты устала ждать, — голос Орочимару был приторно-маниакальным, но одновременно нежным с привкусом ментола. Его дыхание холодило кожу на шее. Он губами сжал мочку уха и, поиграв с ней языком, продолжил свой путь по завиткам ушной раковины. С губ девушки сорвался тихи стон. — Только сначала я лишу тебя девственности в другом месте. — Нет, только не туда, – голос Анко задрожал. Она знала, что там будет значительно больнее. — Не бойся, я знаю, как все правильно сделать, — мужчина коснулся, снова через ткань, соска, от чего он стал твердым. Снова стон. – Девочка моя, — нотки баритона приобрели хрипотцу, — ты получишь удовольствие. Щелчок и с руки снят наручник. Мужчина одним резким движением задирает платьице для сна вверх, оголяя стройное тельце дочери. И проводит холодными пальцами по животу, заставляя девушку вздрогнуть. Ее тело словно медленно начало наливаться свинцом, а в области паха будто пролили раскаленное железо. — Не торопись, девочка моя, я ведь еще не начал. Ноги развели коленом и коснулись внутренней поверхности бедра, сначала руками, потом языком, медленно поднимаясь вверх, пока не достигли промежности. Орочимару слегка приподнял бедра девушки и сжал ягодицы, в это время языком терзая набухшую горошину клитора. Тихие стоны Анко соперничали с надоевшим стрекотанием цикад. Тут легкий холодок пробежал по телу девушки, когда она между ягодиц почувствовала что-то влажное и прохладное. — Не пугайся, просто доверься мне, — как маленькую утешил дочь Орочимару, — это необходимо, чтобы потом тебе не было больно, — а потом прибавил, — слишком больно. Он медленно ввел палец в узкое мышечное кольцо ануса. Девушка заскрежетала зубами, жжение было просто до жути неприятным. Но отец не останавливался, а продолжал совершать поступательные движения. Через несколько минут он ввел еще один палец и стал растягивать узкую дырочку. Митараши вскрикнула, от рези, а потом застонала, когда губы отца снова коснулись ее клитора, при этом он продолжал свои действия. Пальцы с все большей частотой проталкивались в глубину тугого прохода… Удовольствие смешивалось с неприятным ощущением, которое постепенно отходило на задний план. Глаза заволокла пелена, а в сосуды словно вместо крови пустили закись азота. И без того перемешанные мысли стали еще гуще и тягучим варевом кипели в черепной коробке. Она пальцами сжимала шелковые простыни и извивалась что есть мочи. Хотелось стонать в полный голос, но Анко не позволяла себе этого. Ведь и так мера ее дозволенного поведения была завышена. — Тебе ведь нравится, Анко, знаю, я все знаю, — хрипло проворковал Змей, — ты только сейчас расслабься, будет немного больнее. Девушка вопреки сказанному напряглась, когда между пылавших ягодиц снова появилась холодная смазка. Орочимару поднял бедра девушки еще выше и закинув ее ноги себе на плечи уперся набухшим членом в узкий проход ануса. Митараши чувствовала, как член отца бешено пульсировал и каким он был горячим, контрастирующим со смазкой по температуре. По ее коже пробежали мурашки, сделав е похожей на кожицу ощипанной курицы. В ушах раздался хриплый смех. — Сейчас, — и с этими словами Орочимару резко вошел в кишечник дочери до основания и замер. Анко громко вскрикнула. Но отец быстро отреагировал на ее вопль и пальцами начал теребить клитор, давая ей опомниться от боли и начал медленно в ней двигаться, постепенно наращивая темп. Его судорожное дыхание постоянно срывалось с каждым новым движением. Под завязку он часто задышал, остановился и сильнее стал мастурбировать дочери, пока она не издав непонятный полувздох-полувскрик не начала обильно кончать, и тогда в пару толчков тоже сделал и отец излился внутрь Анко. Он вышел из нее и теперь принялся вылизывать ее анус, сочащийся его же спермой. Митараши и не успела опомниться, как ее накрыла новая волна удовольствия. — Как тебе, девочка моя, понравилось? М, ты такая узкая, у меня давно таких не было. Хорошо тебя твоя мать воспитала, привила качество не трахаться до свадьбы. А еще мне претит мысль, что она хранила тебя для меня. Для своего любимого мужа, — мужчина припал к уху дочери, которая судорожно дышала. Девушке казалось, что воздух вокруг просто сгорал и дышать вот-вот будет нечем, даже несмотря на открытое окно. Перед глазами плясали черные пятна. А в голове билась мысль: «Хранила меня для него! Нет, этого она не могла сделать. Мама только оберегала меня, всеми силами старалась сделать все, чтобы он ко мне не приближался. Нет!» — Ненавижу, — прошептала девушка, рвано дыша. Душевная боль сформировалась в тугой комок и теперь отвратительно пульсировала, заставляя содрогаться тело. По щекам вниз стекли две соленые дорожки. — Не верю, радость моя, не верю. Как же ты меня можешь ненавидеть, — Орочимару продолжал ласкать тело дочери. Со своим организмом девушка же не могла справиться. Древние животные инстинкты было не подавить, физиологическая потребность просто требовала окончания процесса, его логического завершения. Анко судорожно вдохнула, изгибаясь всем телом. Воздуха снова катастрофически перестало хватать. Единственное, чем она могла себя отвлечь – это начать думать о чем-то стороннем, не связанным с вяло текущими минутами. Время тянулось словно смола. И когда очередная минута заканчивалась он слышала, как минутная стрелка с громким «щелк» передвигается по циферблату. Орочимару целовал, кусал, оставлял кровавые засосы на ее плечах и груди. Мужчина словно сорвался с цепи. Он ждал отдачи, стонов, криков, но их не было. Дочь смотрела в потолок невидящим взглядом и одними губами шептала: — Нет, нет, нет… Цикады продолжали надрывно скрежетать за окном, их «плачь» заглушал тихие шлепки и стоны, исходящие от мужчины. — Ну… раз… нет, то… и моего… удовольствия… будет достаточно… — просипел он и с шумным выдохом кончил, выйдя из дочери. Он быстро оделся и вышел, а Анко так и продолжала лежать. И только через час, повернувшись на бок, девушка заплакала, заплакала впервые за долгое время. Она рыдала в полный голос, пока не сорвала его. Еще через два часа были слышны только хрипы и скуление, словно это и не она вовсе лежала на кровати, а раненая собака. Впервые Митараши не приковали наручниками к кровати. Анко медленно встала с постели и направилась в ванну, что находилась за стеклянной дверью, так что выходить из комнаты ей даже не пришлось. Горячие струи били по голове и плечам, прозрачным покрывалом стекая по телу. Анко с остервенением терла свое тело, в некоторых местах до крови стирая кожу жесткой мочалкой. Еще через час ее обнаружила прислуга и спеленав и дав снотворного уложили в кровать, снова надев наручники.