Запах (Scent)

Состязание благовоний по приказу Императора было проведено повторно неделей позже. Оказалось, что никто из присутствовавших в ту злополучную ночь не смог вспомнить, что же на самом деле произошло, поскольку придворные подхватили жуткую простуду и потеряли связанные с этим воспоминания. Дайнагон обвинил Сэймэя в том, что тот ошибся в предсказании, выбрав для состязания настолько неудачный день. Впрочем, репутация Сэймэя не пострадала, поскольку он всем прописал собственноручно состряпанное, приятное на вкус лекарство, быстро поправившее здоровье хворых придворных и вернувшее им бодрость и веселье. В саду Императрицы после той ночи были найдены созданные для состязания шарики благовоний, рассыпанные перед павильоном, чуть раскрошившиеся, но в целом не пострадавшие. Поначалу в этом безобразии обвинили прислугу, но Хиромаса напомнил, что в ту ночь был ужасающе сильный ветер, который, без сомнения, и был виноват в причиненном ущербе. Все с ним согласились. Пока придворные восстанавливали силы и спорили по поводу принадлежности спасенных шариков благовоний, Сэймэй и Хиромаса наведались в лачугу Носик. Они собрали все оставшиеся благовония и слили их в один большой жбан. Хиромаса добавил туда и их с Сэймэем запахи и старательно перемешал все, пока у него от вони не заслезились глаза. Сэймэй распахнул дверь лачуги, чтобы впустить свежего воздуха. Морща нос, он сказал: – Удивительное дело, Хиромаса. Из всех этих дивных, самых лучших и редких благовоний мы умудрились воссоздать запах выгребной ямы. Идея представить на придворном состязании благовоние, смердящее выгребной ямой, заставило Хиромасу неприлично и глумливо заржать. Он зачерпнул мерзкую на вид массу, скатал из нее не слишком аккуратный крупный шарик и принялся сушить его на палочке у костра. Сэймэй отказался принимать участие в повторном состязании, так что не имел удовольствия лицезреть триумф Хиромасы. Дайнагон и Императрица бурно расхвалили его фекальное благовоние. Даже Императору понравилось. Пораженный своей победой, Хиромаса слушал дам и господ, описывающих незабываемые ощущения, которые вызывало у них созданное им из хулиганских побуждений зловоние, потому что благовонием он это назвать не мог. Все говорили о разных ароматах, и Хиромаса пришел к выводу, что каждый почуял только свой личный запах, не замечая при этом зловония в целом. Победа в состязании принесла Хиромасе небывалую популярность. Он и раньше на ее отсутствие пожаловаться не мог, а теперь она оказалась просто ошеломительной. Фую-но Цуки, опасаясь конкуренции в лице других дам, практически поселилась рядом с его апартаментами при дворце. Его бывшие любовницы ходили за ним по пятам, куда бы он ни пошел, а новые обожатели, мужчины точно так же, как и женщины, бродили вокруг с застенчивыми улыбками и приглашениями. Он был завален таким количеством писем и стихов, что даже опасался оказаться не в состоянии должным образом ответить них до самого Нового года. В панике от такого внимания, Хиромаса оповестил всех, что удаляется в паломничество, а сам заперся в своем доме и не высовывал носа из безопасного убежища. Сейчас он растянулся на татами во внутренних покоях рядом с жаровней, в которую не было добавлено ни одного благовония. Он смотрел на мерцание углей и вдыхал грубый дымный жар. Снаружи по крыше барабанил дождь и заливал края энгавы. Иногда за ширмами и занавесами Хиромаса мельком замечал, как мимо, в молчании, бесшумно ступая, скользят слуги. Рядом с ним на краю татами лежала флейта. Он играл на ней до тех пор, пока у него не заболели пальцы: попурри из модных при дворе мелодий, китайские напевы и музыку, которую он сочинял в лесу. Музыка становилась все печальнее и задумчивее, и Хиромаса бросил играть, пока это не довело его до слез. Он тосковал по Сэймэю ощутимой, физической болью, которая не уходила, что бы он ни делал. По ночам Хиромаса внезапно просыпался, как никогда ощущая свое одиночество. Он скучал по теплу Сэймэя, свернувшегося клубочком у него под боком. Он и представить себе не мог, что настолько привыкнет спать рядом с любовником, что без него к нему и сон не шел. Они не виделись с того самого дня, когда вернулись в город после посещения лачуги Носик. Хиромаса писал ему письма, даже сочинил несколько стихов, но Сэймэй не отвечал. Хиромаса отправил своего мальчика-посыльного подслушивать сплетни. Новости, принесенные мальчиком, говорили о том, что оммёдзи из ведомства Предсказаний, включая и Сэймэя, при закрытых дверях долго обсуждали череду предзнаменований в храме Хасэ. Хиромаса испытал облегчение оттого, что Сэймэй просто был занят, а не избегал его. Ему не хотелось повторения того, что случилось после Фестиваля Осеннего равноденствия. Хиромаса со вздохом сел, еще немного погрелся у жаровни-хибати, затем поднялся и вышел на энгаву. Глядя на сад, он отчего-то разозлился от вида увядших растений. Подобрав шелка, он решительно направился в свою рабочую комнату. Куча писем, так и оставшихся без ответа, будто насмехалась над ним, но он ее проигнорировал. Хиромаса опустился на колени перед сундуком и открыл его. Перебирая содержимое, он, наконец, обнаружил то, что искал, спрятанным под сутрой. Хиромаса достал его и подержал перед собой на раскрытой ладони. Благовоние призыва духов. Бледно-голубая бумага, в которую был завернут шарик, выглядела измятой и растрепанной. После той страшной ночи Хиромаса несколько раз доставал его из сундука и рассматривал. Поначалу он отказывался верить в то, что почерневший от копоти, потрескавшийся шарик может обладать такой силой. И уже много позже он вспомнил, что сказал Сэймэй, отдавая ему благовоние на хранение. «Оно действует и на живых тоже». Хиромаса уставился на благовоние, размышляя, сказал ли ему Сэймэй правду или опять подшутил над ним? Если он подожжет благовоние, принесет ли оно ему желаемое всем сердцем, или лишь подразнит иллюзией, как Императора Ву? Хиромаса сжал шарик в кулаке, поднялся на ноги и вернулся в комнату с жаровней. Несколько мгновений ничего не происходило, и шарик оставался холодным. Хиромаса взял кочергу, помешал угли, подгребая их поближе к благовонию, затем наклонился и тихонько подул, заставляя огонь разгореться. С шипением и хлопком на поверхности шарика вспыхнуло яркое пламя. Хиромаса почувствовал, как жар дышит в лицо, и отстранился, опустился на колени на татами и принялся наблюдать за тем, как тоненькая витиеватая ленточка дыма потянулась от благовония ввысь. Хиромасу мучили сомнения, и он попытался вспомнить слова Сэймэя – что же он должен делать дальше. Сосредоточиться. Он должен сосредоточиться на мыслях о человеке, которого любил. Медленно и глубоко вздохнув, Хиромаса закрыл глаза и вызвал в памяти образ Сэймэя. Это оказалось намного сложнее, чем он думал. Он не мог думать лишь о каком-то одном образе Сэймэя. Его память была переполнена образами от картины их самой первой встречи до ярких эротических воспоминаний их совместного отшельничества в лесу. Хиромаса изо всех сил пытался контролировать свои мысли и сосредоточиться, но со стоном отчаяния все-таки сдался. Он открыл глаза. Синий дымок стал гуще и плотнее, странный аромат благовония призыва духов, который Хиромаса не сумел опознать, наполнил всю комнату. Поскольку он так и не смог вызвать Сэймэя, Хиромаса возрадовался тому, что хотя бы умудрился случайно не призвать какой-нибудь дух умершего вместо него. Может быть, благовоние утратило свою силу? В конце концов, ему было больше тысячи лет, если оно было создано еще во времена правления Первого Императора Китая. Нежный аромат окутал его со всех сторон. Хиромаса наблюдал, как усики синего дыма двигались и танцевали на сквозняке, и это было поистине гипнотическое зрелище. Совершенно умиротворенный, Хиромаса решил попробовать еще раз. Теперь он не стал представлять Сэймэя, вместо этого начал негромко говорить, обращаясь к дыму. – Я все испортил в ту ночь первого состязания благовоний, не так ли? Ты хотел, чтобы я признал тебя, как моего любовника, а я этого не сделал. Я постарался избежать этого. Прости меня, я был таким глупцом. Он подождал, чувствуя себя несколько неловко, разговаривая с пустой комнатой. Когда никто из слуг не появился поинтересоваться, не звал ли их господин и не нужно ли ему чего-то, он продолжил, понизив голос почти до шепота: – Все было бы куда проще, если бы речь шла просто о страсти и желании. Я понимаю это. Я думал, что я понимаю и любовь тоже. Ты ведь знаешь, что я думаю насчет любви. Дымок над благовонием заклубился и сделался более густым и вязким. Хиромаса издал нервный смешок и потер руки над огнем. – Я думал, что смогу сделать тебя счастливым. Я думал, что смогу убедить тебя принять вещи так, как понимаю их я. Мы могли бы любить друг друга весь день напролет и не думать ни о чем и ни о ком, пока мы вместе. Это я, я так представлял наши отношения. Но не ты, да? Хиромаса вздохнул. – Наполовину человек… наполовину лиса… и ты хотел лишь уверенности. Не половинки, а лишь одну вещь, но целиком. А я был слишком труслив, чтобы дать ее тебе, – он снова горько рассмеялся. – Ох, Сэймэй. И я слишком труслив, чтобы сказать это тебе прямо в глаза. Может быть, этот дым сможет долететь до тебя и сказать правду? Я люблю тебя. Дай мне еще один шанс доказать тебе это. И тут из жаровни вывалился уголек. Вздрогнув, Хиромаса испуганно посмотрел на него и вскрикнул, когда синий дым начал принимать некую форму. Поначалу это было ни на что не похоже – извивающиеся клубы, завихрения и щупальца, но когда все это собралось вместе, дым рассеялся и явил человеческий силуэт. Хиромаса всхлипнул и отпрянул, упав на спину. Быстро перевернувшись, он отполз на четвереньках на другую сторону татами и пригнулся к полу, не в силах оторвать взгляда от очертаний, становящихся все плотнее и обретающих краски. Мужская фигура, одетая в белый каригину поверх синего шелка. Хиромаса задохнулся. – Сэймэй, – прошептал он и потянулся к нему. Он боялся прикоснуться, боялся, что как Император Ву, схватит лишь пустоту, дым, ничто, но желание пересилило страх, заставляя подняться на ноги и приблизиться к жаровне. – Сэймэй! Дым рассеялся, опал и снова завился тоненьким застенчивым усиком вокруг Сэймэя, выглядевшего изумленным, но не недовольным. Он улыбнулся. – О! Спасибо, Хиромаса. Ты спас меня от ужасно скучного совещания в ведомстве Предсказаний, – все еще стоя в жаровне среди лижущего подол его каригину пламени, он протянул руку. – Помоги мне выбраться, тут несколько жарковато. – Сэймэй, – разум Хиромасы отказывался работать. Он даже не мог придумать, что сказать. Вытащив Сэймэя из жаровни, он поставил его на пол, не в силах оторвать рук от его талии, а когда опустил взгляд, то заметил, что пламя на подоле каригину исчезло, не оставив и следа. Он поднял взгляд и уставился на знакомое лицо, бледное и прекрасное, и глаза, искрящиеся лукавой лисьей улыбкой. – Сэймэй, это правда ты? Сэймэй прижался теснее. – Прикоснись ко мне. Разве я дым? – Ты настоящий, – Хиромаса обхватил его руками, в первую очередь радуясь, что Сэймэй не был иллюзией, и уже потом оттого, что ему это доставляло удовольствие. – Ты… Сэймэй, это мой дом. Почему ты в моем доме? – Потому что ты призвал меня. – Нет, я имел в виду… Ты ведь никогда не приходил в мой дом, – Хиромаса понимал, что говорит слишком быстро. – Ты сам это сказал. Тебе не нравится быть в городе. А теперь ты здесь. – Ты сам захотел, чтобы я был здесь, – тень непонимания промелькнула в глазах Сэймэя, и он отстранился. – Я здесь нежеланный гость? – Нет. Останься. Я хочу, чтобы ты остался. Я имею в виду, остался со мной, Сэймэй. Я хочу тебя, – боясь, что Сэймэй снова исчезнет так же легко, как и появился, Хиромаса схватил его и прижал к себе изо всех сил. Опустив голову, он скользнул губами по щеке Сэймэя. – Просто поклянись мне, что ты не растаешь утром. – Если ты пообещаешь мне то же самое, – мягко усмехнулся Сэймэй. – Это будет в диковинку – проснуться рядом с тобой в твоем доме. – В диковинку? Ты можешь хоть раз быть серьезным, Сэймэй? – Я серьезен. Хиромаса фыркнул. – Ну, конечно. Хорошо, тогда я тоже серьезен. Очень серьезен. Он взял руки Сэймэя в свои и повел его за ширмы и занавеси к постели. Затем он заколебался, и ему в голову пришла одна мысль. Он повернул назад. – Подожди, я залью благовоние. Поскольку лисы не любят дыма… – Оставь его, пусть горит, – улыбнулся ему Сэймэй. – Оно приятно пахнет.