Что-то цитрусовое... и немножко табак (полная версия)

             Шурка выбрался из автомобиля, не переставая склонять и спрягать – никогда не замечала в нём такого знания нецензурной лексики. Что ж, кажется, мне тоже пора сваливать.       – Ты куда? – Шурка принял меня, когда я с грацией трёхногого бегемота вывалилась из его – чёрт побери, что ж так не везёт-то? – мерседеса.       – Туда… – очень информативно ляпнула я, утыкаясь лицом в Шуркину грудь.       Грация бегемота, она такая, да…       От Шурки, как всегда, пахло обалденно. Что-то цитрусовое… и немножко табак… Ой, что-то увлеклась я. И отвлеклась. «Потеряешь концентрацию – проиграешь, эльфёныш», – так, кажется, говорил мне давным-давно А.Н. Шереметев, эсквайр. Вот, вместо того, чтобы улепётывать со всех своих бегемотьих лап от всей этой невозможной ситуации, я опять очутилась в Шуриковом «мерсе». Причём в этот раз меня разместили на кожаном сиденье и вдобавок пристегнули к нему ремнём. Очень удачно пристегнули, вместе с руками. Сволочь!       Сволочь уселась на водительское место и, пока я выпутывалась из средства безопасности, сделанного добросовестными немцами, центральный замок опять еле слышно щёлкнул. Гневно просверлила затылок сволочи, но рукоприкладством заняться не решилась – свидетели вокруг, да и сдался он мне, руки об него ещё марать…       Всхлипнула.       – Не пытайся выдавить крокодилью слезу. Не сработает, – вполне спокойным тоном сказал Шереметев и завёл автомобиль.       – Раньше на всех мужиках срабатывало…       Шереметев зло уставился на меня в зеркало заднего вида.       – На папе… – отчего-то испугавшись, добавила я и покраснела.       Шереметев отвёл глаза от зеркала и стал нашаривать что-то в кармане пиджака, небрежно лежавшего на правом переднем сиденье. Шурка – это… Это сволочь, это!       Никогда не умела с ним говорить, как полагается разговаривать со своими мужчинами истинной женщине – тонко, иронично, легко. Когда рядом со мной появлялся Шереметев, я или глупости начинала болтать, или смеяться, или все секреты сразу выкладывала. А он этим всегда пользовался. Ну, сволочь же!       Автомобиль плавно тронулся с места.       – Эй-эй-эй! Ты что скрываешься с места преступления?! Выпусти меня, Шурка! Шурка, выпусти! Может там труп в «Газели»? Не хочу быть соучастницей!       Ну, я ж уже говорила – всегда при Шереметеве глупости болтаю. Мои глупости и Александр Шереметев неразлучны, как сиамские близнецы.       – Сиди на месте. Никакого трупа. Жив твой абрек, даже вполне весел и упитан. Пять штук за царапину на ржавом бампере с меня слупил.       Я выдохнула.       – …Но эти пять штук я к твоему счёту прибавлю…       Я забыла вдохнуть и выпучила глаза. Чего-о-о?       – А ты думала, что заберёшься в мою машину, станешь виновницей страшного наезда на «Газель»…       Я возмущённо булькнула.       – …И всё безнаказанно?       Он шутит?       – Я вообще не знала, что это твой мерседес! Я просто…       Быстро зажала себе рот ладонью. Ни капли лишней информации врагу! Он слишком хорошо умеет ею пользоваться. Или слишком плохо, если вспомнить нашу последнюю встречу.       – Пряталась от моих будущих родственниц? – он усмехнулся, а я разозлилась.       – От тебя.       Мерседес вильнул.       Ненавижу разборки. Если подумать, то во все дурацкие ситуации, включая и эту, я попадала оттого, что открытому выяснению отношений предпочитаю всякие окольные пути. Самое грустное, что всё равно напрасно. Вместо неприятного, но своевременного выяснения отношений, я нарываюсь на запоздалый скандал. Иногда с мордобитием.       Чёрт чертовский. Вот неизвестно, чем закончится сегодняшняя история, но боженька от меня точно отвернулся. Чертыхаться меньше надо, Лия Борисовна, ага?       – Саш, останови машину, пожалуйста.       Я предупреждала об окольных путях? Вот он, начинается.       – Я теперь «Саша»? Не «придурок Шереметев»? И не «ублюдочный Шурик»? Знаешь, при всей твоей нелюбви крепким выражениям, ты употребляешь слишком много плохих слов, деточка.       Ага, и все тебе сейчас выскажу, мерзкий, лживый, гнусный блюститель чистоты русского языка! И мы врежемся в «КамАЗ»! Предпринимаю ещё одну попытку мирного урегулирования конфликта. Условно мирного урегулирования, но всё-таки…       – Ну, Шереметев, ну зачем тебе это?       Сволочь не ведет и ухом.       Я начинаю злиться и бью по самому уязвимому месту неистребимой самоуверенности и самовлюблённости Шурки:       – Наточка узнает, кого ты на машинке катаешь, и быстренько тебе лысину организует. Хорошенькую такую лысинку, аккуратненькую. Лысенькую…       Дело в том, что Николай Александрович, отец этой сволочи, с гордостью носит гладкую, как бильярдный шар, голову. Шурик же панически боится повторить безволосую судьбу папочки. Безосновательно, кстати, боится – Шереметев-младший пошёл породой в мамочку, а у той шевелюра – ого-го! Я узнала о Шуриковой слабости случайно и пользовалась этой шпилькой, как иные пользуются ударом между ног. Эффект хотя и послабее, зато коленка не болит.       Вот и сейчас Шереметев сначала выругался себе под нос, пополнив мою коллекцию образных выражений, потом произнёс значительно громче:       – Прикуси язык!       А вот это совсем не честно! Язык – моё единственное настоящее оружие против Шереметева. В других видах борьбы он слишком хорош. Я уже упоминала несправедливость?       – А раньше мой язык тебе нравился…       Он не ответил. Даже нецензурно не стал выражаться. И в зеркало заднего вида на меня смотреть не стал. Только автомобиль опять как-то странно вильнул. Что-то я начинаю беспокоиться о состоянии Шурикова «мерса». Может, он давно техобслуживание не проходил? Или вообще, бракованный?       В салоне повисло молчание. Я поняла, что пока меня до места назначения не довезут – не высадят. Шереметев – упрямый как осёл. Если он что-то решил для себя, то вся кавалерия – да что там кавалерия, танковая армия! – не сможет его переубедить. Плавали – знаем. Поэтому я осталась сидеть на месте, гипнотизировать Шереметевский затылок и гадать, что взбрело в голову этой сволочи.              …Сволочи моей ненаглядной.