Что-то цитрусовое... и немножко табак (полная версия)

             Я влюбилась в него с первого взгляда. Нет, не так. Я втрескалась, вляпалась, втюрилась, вжахнулась, врезалась в него в свои четырнадцать. Как мошка в паровоз.       Шуриковы родители были приятелями Наташкиного отца. Феликсовне в тот год очень уж захотелось отпраздновать четырнадцатилетие любимого чада, вывести, так сказать, Натали «в свет». Мадам Лукова устроила по этому поводу масштабное торжество. Знаете, когда зелёная лужайка, воздушные шарики, представление мимов, белые шатры и бестолковые пьяные официанты? И сотня гостей, из которых я знала пятерых, а именинница – шестерых?       Короче, первый бал Наташи прошёл с грандиозным – почти как у классика – успехом, а я повстречала Шурку.       Шереметев-младший только что вернулся из армии. Представляете? Этот упёртый осёл… «Упёртый осёл» – это, практически, тавтология, но он реально такой – осёл в квадрате. Так вот, этот упёртый осёл плюнул на подколки своего папаши-адвоката и причитания мамы-профессора и вместо пригретого местечка в юракадемии ушёл служить в морпехи.       Кстати сейчас, по прошествии семи лет, я считаю, что голову Шереметеву именно в морской пехоте стрясли, на мою беду. Хотя когда-то он говорил, что это я во всём виновата. И в его тараканах тоже, ага. Врал, как всегда. Эх.       Ну вот, явился он весь такой брутальный на девичий Наташкин праздник, и я пропала. Конечно, мэном двадцати лет пигалица среднешкольного возраста замечена быть не могла по определению. Хотя я старалась. Крышу-то мне тогда снесло окончательно. Я всегда это подозревала, а теперь просто уверена, что крыша моя разнесчастная уехала до самого конца моего бренного существования. Впрочем, ладно, не буду об этом думать, у меня в думалке на этом месте мозоль уже. А тогда чего я только не делала, чтобы привлечь его высочайшее – правда, высочайшее! ростом под два метра – внимание.       Ах, как я пошла в атаку! Первым делом добыла его фотографию – это было легко. Подумаешь, всего-то довести до истерики фотографиню, работавшую на празднике. Потом пригласила Шереметева на белый танец, отодвинув плечом подталкиваемую Феликсовной Наташку. Той, кстати, в то время Шурка не нравился, она была безответно, трагически и навечно влюблена в Энрике Иглесиаса.       После танца – представьте, как мы смотрелись: мои метр пятьдесят и его гренадерские сто восемьдесят семь – я попыталась вызнать номер Шурикова мобильного. За что логично, как я сейчас – не тогда, понимаю, получила снисходительное: «Девочка, ты не в моём вкусе. И возрасте». Обидно было до слёз, но хотя бы тогда он на меня не матерился… Этакий Шурка-джентльмен.       Я страдала от неразделённого Шереметевым чувства четыре года.       Наташка всё это время легко меняла свои «вечные любови». Особенно бурной была её страсть к Джастину Биберу, Роберту Томасу Паттинсону и Лёшке Самохину из параллельного «Б» класса.       В более сознательном возрасте Натали перевела свой взгляд на реальные объекты. Целых три месяца даже Феликсовна всецело одобряла дочкин роман с вице-вице-вице-президентом дочерней компании «Газпрома»…       У меня же была путеводная звезда по имени Александр. Не могу сказать, что выбрала будущую профессию только из-за него – детективы я всегда любила, а программу «Человек и закон» смотрела даже с температурой под сорок градусов. Но в академию я рвалась, конечно, только из-за Шурика.       И чудо свершилось! «Чудо» – это я тогда так думала, а теперь знаю, что просто моё невезение так сработало. Однако ж три года назад я именно как дар небес восприняла Шуркино внимание.       На дебюте первокурсников мой обожаемый Александр, которого каким-то ветром занесло в актовый зал, благосклонно мне кивнул. Как я сейчас понимаю, на наш почти детский праздник Шурку притащила одна из его многочисленных девиц, но он меня узнал, мне улыбнулся, и судьба его была в тот момент мною решена. От меня же тогда, без вариантов, отвернулись звёзды. Я поняла это позднее, но чего это понимание мне стоило… Однако ж три года назад я, окрылённая первокурсница, отработала на Шереметеве все, ранее не применяемые мной за ненадобностью, женские приёмы преследования желанных мужских особей. И вуаля! Я получила трофей.       Осень, зима и весна были сумасшедшими. Я была сумасшедшей. Чуть не вылетела из академии в первую летнюю сессию, зато такой желанный приз держала цепко.              Честно, Шурка меня тогда спас. Он учился на пятом курсе, работал, как проклятый, и в перерывах между горячим сексом вдалбливал в мой расплавленный от любви мозг отличия правоприменения от правопользования и ещё тысячи юридических премудростей…       Потом всё как-то устаканилось. Я заслуженно получала свои пятёрки в зачётку, целовала ненаглядного Сашеньку перед тем как убежать на первую пару, а часто и не только целовала… Я научилась использовать язык не только для болтовни и произнесения глупостей… Я сократила время на подружек и родителей, стала мало общаться с Наташкой…       Не знаю, изменял ли мне Шурка. Вот, честно, никогда не хотела это узнать. Боялась, наверное. С моим дурацким характером и нелюбовью к громким сценам мне пришлось бы или терпеть, или просто тихо уйти. А я ж без него жить не могла и дышать тоже. А ещё мне казалось, что у нас с Шереметевым всё по-взрослому, всё серьёзно. Когда всё серьёзно, он же не может? Ну, идиотка, что с меня было взять?       Идиотка… И продолжаю ею быть. Вот сейчас еду чёрт знает куда с Шереметевым, подкалываю его, вспоминаю то, что целый год забывала, а за дурацкими словечками и мыслями пытаюсь скрыть, как мне плохо только от того, что он рядом. Он рядом и он – не мой, он – Наташкин «Сашенька». Без пяти минут муж моей бывшей лучшей подруги.       Она зачастила к нам с Шереметевым полтора года назад. Первый раз пришла днём, когда Шурка был на работе, а я как ошпаренная бегала по нашей съёмной квартирке, подбирая разбросанные шмотки и застилая постель, на которой мы знатно повалялись утром. Причём настолько знатно, что я опоздала на первую пару, а он – на встречу с клиентом.       Через день она снисходительно наблюдала, как я, чертыхаясь, режу капусту разнокалиберными кусками и, обжигаясь, кидаю её в варево, которое позже вечером собираюсь разрекламировать Шурику как щи.       Каждый раз она с улыбкой слушала, как я распеваю гимны умнице и красавцу Александру Николаевичу, который: «Уже почти, ты представляешь, Наташка? Почти сдал экзамен в адвокатуру! А пока не сдал и не стал важный-важный перец, обещал стаскать меня на Ибицу!» Адвокатов на Ибицу не пускают, да…       Она смотрела, слушала, несколько раз смоталась с нами в клуб. Раз в неделю она обязательно оставалась на ужин и ковыряла ложкой моё «почтирагу» или полусырую «похожешарлотку».       Смешно, но в один из периодов самобичевания после ухода Шереметева я даже всерьёз решила, что именно моя «стряпня от слова «пня», по Шуркиному меткому выражению, стала всему виной. Поиграла Лия в Крошечку-Хаврошечку? А графья Шереметевы, оне не таковы, оне жрать борщ без свёклы не приучены… Потом я прекратила размышлять над подобной чушью и стала просто биться лбом о стенку… Но итог-то всё равно один. Я живу в тёткиной квартире, реву в учебник криминалистики, а господину Шереметеву с его Натали в итальянском ресторане подают фетучине с трюфелями.       Чёрт. Когда я вспоминаю свой последний год без Шурки, то хочется рыдать так, словно мне опять пять лет и на моих глазах проклятый Дисней убивает маму Бэмби.       Всё! Надо прекращать этот сеанс ковыряния в прошлом, Лия Борисовна! Вспоминай, что ты самостоятельная и независимая девушка, у которой все мужики впереди, что находишься в состоянии ремиссии страданий по своему бывшему, что сидишь в настоящий момент в машине этого своего бывшего, который по твоей классификации намного хуже злобного старикашки Диснея. И что ты давно, ещё в четырнадцать лет, решила, что при Шереметеве – ни слезинки! Не дождётся. Уж лучше болтать глупости.              …Глупости так идут нам, блондинкам, не правда ли?