Seven Devils

Ólafur Arnalds feat. Arnor Dan – A Stutter

Он смотрит на меня глазами полными боли. А я отворачиваюсь к окну, не желая видеть ни его, ни Скотта, стоявшего у джипа на заднем дворе. Пришел ли он охранять Стайлза сказать не могу, все слишком спуталось в голове, меняя волчьи инстинкты на законы городских магистралей. И наоборот. Я просто стою, скрывая боль в собственных глазах, за стеклом по которому стекают капли дождя. – Зачем ты пришел? – спрашиваю я, глядя на пасмурное, вечернее небо. – Так или иначе, мы должны поговорить, – начинает он с толикой рассудительности. Как же это раздражает. Рассказывает мне о том, что я должна сделать прежде, чем выставить его вон. Он не заслуживал прощения, как не заслуживал никто из стаи, что скрыла от меня моего собственного – пусть и не идеального – отца. – Как ты себе это представлял? Усадишь меня на стульчик и станешь втолковывать мне, что это было ради моего же блага? – уже грубо спрашиваю я. Сердце Стайлза надрывно замирает. Так одновременно смешно и нелепо слышать этот стук и знать, что чувствует хозяин сердца, не догадываясь при этом, какая боль разъедает меня саму. Так даже лучше – я не смогу простить. Не захочу. Не выдержу. Не… разрешу? Не разрешу себе простить? – Он плохой человек и, если надо будет, он использует тебя в достижении своих целей, понимаешь? Я не мог сказать, потому что знал, что ты придешь к нему… – Я уже была у него, – в лицо своему противнику бросаю я. Глаза Стилински расширяются от ужаса. – Неожиданно, что я решила посмотреть в глаза своему настоящему отцу? Неожиданно, что я просто устала от вранья, что гундосит вокруг меня? Лучше ваша чертова ложь, по-твоему?! – я кричу во весь голос, а где-то внизу напрягся альфа. – Ты даже на секунду не можешь себе представить, какого это, Стайлз! И ты посмел решать за меня! – Я хотел как лучше. – А теперь ты говоришь, что хотел, как лучше, – я буквально смеюсь. – Ты и твоя стая никогда не были мне семьей. Ты не доверял мне, а это все, чего я от тебя желала. Я не животное больше, но я предана тебе, ты разве не знаешь? – Малия… – Ты же знал, что я узнаю. – И я хотел сказать, – тихий, изувеченный шепот. – Так почему не сказал? Побоялся мнения альфы? Беты? Всей стаи? Может Лидии, Стайлз? И он снова повторяет: – Я хотел как лучше. Детский, практически беззащитный тон. Боль становится ощутимой практически физически. Мое рычание – слабая попытка замаскировать всхлип. Руки начинают дрожать, а в глазах постепенно плывут белые круги. Почему во всех мелодрамах такого не было? Почему все было до упоения просто: разошлись – больше не встретились? Почему в жизни это по-настоящему больно? – Я не хочу тебя видеть, – все, что могу выдавить я, чтобы скрыть собственные слезы. Когда доверяешь. Когда доверял. Когда будешь доверять в следующий раз, кому-то вроде Стилински предупреди этого будущего «того», что если он предаст, если бы он, хотя бы на секунду задумает об измене, ты разорвешь уроду глотку. Так, что кровь зальет все вокруг. Но я просто не смогу. Да, с этим самым будущим «тем» это будет просто. Убить, разорвать, растоптать. Но не со Стайлзом. Причинить ему вред – нанести удар, исцарапать, покалечить – выше моих сил. Я только и могу, что отвечать ему так грубо, насколько вообще способна на это. Но когда знакомые до боли руки обнимают меня сзади, прижимая к себе, а губы – теплые, влажные – проходятся по коже, я не в силах стерпеть этого издевательства. – Уйди прочь, – рычу я. – Уйди, иначе я… – Что? Убьешь меня? – шепчет Стайлз, пройдясь губами по предплечью. – Искалечишь? Хуже мне не будет. – Ненавижу. Ненавижу тебя. – Я знаю, Малия, знаю, – мое имя расползается по венам в своей привычной, трепетной манере. – Но я не смогу без тебя. Помнишь? Я никогда тебя не оставлю. – Ненавижу, – мой голос грубеет от злобы, от отчаяния, от ненависти. – Никогда, – повторяет он, словно заклинание. Прежде неуверенные руки сдавливают меня в отчаянной хватке. Я чувствую как вместе с ненавистью, просыпается трепетное желание засадить ему по роже, но вместо этого с губ срывается стон. И я зла на себя, ведь это совершенно не то, чего от себя ожидала я. Холодное стекло Хейловского лофта запотевает от слишком контрастных температур: холодная, осенняя за окном и разгоряченная, нагретая теплом наших собственных тел внутри. Губы Стилински скользят от плеча к шее, я упираюсь ладонями в стекло, в надежде, что смогу выбраться, но слишком запоздало понимаю, что не хочу этого. Я не хочу оборачиваться. Потому, что не хочу показывать своей слабости. Потому, что на глазах остались потеки слез. Потому, что койоты не плачут. Но и я ведь больше не койот? Но этот момент настает. Когда он разворачивает меня к себе и я злобно, буквально по-зверски гляжу на него, а он улыбается: опасливо, будто извиняясь. – Ненавижу, – в лицо выплевываю я. Он долго, заворожено глядит на меня, а с моего лица не сходит маска самоуверенности и отвращения. Будто он мог быть отвратен мне, будто кто-то в этом чертовом мире мог заменить его. И я не хочу видеть его больше. Хочу, чтобы меня снова обратили койотом, чтобы я снова могла быть свободной. И это все мысли, которые забивают мои больную, звериную голову. Вот только, когда он отпускает меня, счастье не сваливается на меня мешком из-за угла. И я не становлюсь радостной. Ничто не меняется, а на место боли в груди, приходит агония. – Прости меня, ладно? – он слабо улыбается, целуя меня в лоб. И уходит. Гнев становится невыносимым. Он еще не переступил порога, а я уже чувствую судороги, предшествующие дикой истерики. Мой Стайлз – его сутулая спина и запах шоколада по утрам – все это растворяется в ночной темноте. Его отдали мне двадцать восьмого ноября, после обеда. Когда я пыталась обратить изгрызенные ногти в когти оборотня. Рядом был Скотт и в комнате витал запах молока. На стенах – полно фотографий, плакатов и заметок. В душе – смутное понимание того, что здесь я лишняя. Альфа еще долго пытается, а затем говорит, что ему пора. Я думаю, что мне нужно уйти вслед за ним, и я, не попрощавшись, бреду следом. Вот только чья-то рука останавливается меня. – Далеко собралась? – улыбается Стайлз во все тридцать два, махая перед моим лицом учебником математики за пятый класс. Его забрали поздно ночью, тринадцатого сентября. На улице был дождь, а в сыром лофте, кроме самой сырости, поселился запах отчаянья. Отчаянья и гнева. Стайлз ушел тринадцатого, поздно ночью, без объяснений и скупых обещаний. Он ушел, думая, что его никто и никогда не будет ждать.