Slipping away

Все началось с синяков. Стайлз – активный подросток, и синяки не редкость на его теле, но в один прекрасный день он заметил, что его кожа более фиолетовая, синяя и желто-зеленая, чем надо. Сначала он не обращал на это внимания, думая, что ему просто следует быть осторожнее со стаей. Иногда они были достаточно грубыми. Но прошло ещё несколько недель, а его состояние оставалось без изменений, даже если и появилось несколько новых синяков. Это немного нервировало парня, потому что он помнил, что так же все начиналось и у его мамы. Но Стайлз отмел эти мысли, потому что лето обещало быть слишком крутым для того, чтобы что-то вот так вот пришло и разрушило все. Тем более, у него свидание с Дереком вот уже как двадцать минут, а он до сих пор не оделся. Вскоре у него начала постоянно течь носом кровь. Сначала он забивал на это, но потом начали кровить еще и десны. Вот тогда Стайлз и заволновался, особенно, обнаружив, что почти ничего не ест. Ему всего семнадцать, и это просто ненормально, даже если он и ест только здоровую пищу на пару с отцом. Еще несколько дней он думал, стоит ли рассказать все папе, или же просто проигнорировать до поры до времени и посмотреть, не станет ли ему лучше. Боль в суставах заставила его действовать. Стайлз планировал разговор на вечер пятницы, один из тех редких дней, когда он не пропадал с Дереком. Он освободил все выходные под предлогом желания побыть с отцом, ведь он и так много времени провел на подготовке, а школа уже не за горами. - Хей, пап? – начал он, его отец легко уловил страх в дрожащем голосе или что-то похожее, и поэтому опустил столовое серебро и сосредоточился на Стайлзе. Парень почувствовал, как на глаза навернулись слезы, - Я, ммм, думаю, мне следует сходить к врачу. Мужчина побледнел, и на секунду Стайлз испугался, что тот упадет в обморок, но нет. - Что случилось? – он спросил это таким тоном, как будто ответ мог убить его, и Стайлз не мог понять, как отец догадался, что это серьезно, но он догадался, и подросток не собирался больше шутить. Не над чем-то таким. - У меня появилось много синяков, слишком много, а потом начала носом идти кровь. У меня нет аппетита, и кости болят, - Стайлз не тараторил, как он делал всегда, не спешил, раскрывая болезненные истины. - Я, гм, договорился о встрече с бывшим маминым врачом на завтра. Его отцу понадобилась минута, чтобы прийти в себя и ответить: - Я подвезу тебя. Во сколько? Дело в том, что им не следовало так бояться. Конечно, Стайлзу достаточно было просто увидеться с врачом, но этого явно не достаточно, чтобы они были уверены в несерьёзности болезни. Поэтому ему нужно было увидеть онколога. Тогда они просто наблюдали за тем, как его мама умирала от рака и, возможно, были слишком чувствительны к этой болезни. Стайлз знал. Он точно знал, что это было. Он не знал только, насколько все плохо. *** Следующим утром Стайлз сидел на пассажирском сидении в машине, направляясь в больницу, где еще полчаса ждал врача, несмотря на то, что они опоздали на несколько минут. Он пытался не наблюдать за другими людьми, находящимися в холле, но это не помогало. Он всегда был слишком любопытен, что, в этом случае, было не очень хорошо, как, впрочем, и в большинстве других. Он смотрел, как юная девушка выводит измученную и обессиленную мать из больницы, обе выглядели счастливыми и освобожденными. Потом зашел пожилой мужчина, и Стайлз заметил, что у него нет волос. Молодая пара сидела вместе и пытались не плакать. Подросток вновь опустил взгляд в свой журнал, неспособный принять больше информации. Визит к врачу остался в его памяти размытым пятном, как и тесты, которые над ним проводили после. Фактически, если бы его попросили оглянуться назад, он вообще ничего не смог бы вспомнить, начиная с прошлой недели, только невероятный страх, поскольку он пытался откладывать неизбежное. Поскольку он не знал, что с ним происходило и сколько времени ему осталось, но он знал, что все очень плохо. Таким образом, он жил в постоянном страхе и предвкушении, и ожидании. И когда он узнал правду, все оказалось хуже, чем он мог вообще вообразить. Слова эхом отзывались в его голове, и, по правде говоря, он не мог принять слова доктора. Он слышал только обрывки фраз: «… острая лимфообластная лейкемия…», «… может умереть в течение месяца, если ничего не сделать…», «химиотерапия», - и только белый шум, пока он наблюдал за движениями губ доктора и его отца, пытающимся что-то ему сказать. Следующее, что Стайлз запомнил, это свою комнату и свои босые ноги на ее пороге. Он не был уверен в том, как добрался до туда, но он держал пари, что его привез папа. Стайлз хотел плакать, но он еще не вполне понимал происходящее. И даже зная, что будет шокирован, он так и не смог подготовиться. Никто не смог бы. Это просто никогда не срабатывает. И ему так хотелось просто проигнорировать проблему, пока она сама не рассосется, но Стайлз знал, что в этом случае все станет только хуже. Он просто умрет быстрее. Не то что бы он осознавал, что скоро умрет, потому что забывал периодически про химиотерапию и думал, что никто бы не назначил ему лечение, если не было никакой надежды. Он хорошо разбирался в разного рода надежде. Он правда, правда-правда, очень любил надежду. Надежда была единственной вещью, которая оставалась у него, потому что Стайлз знал своего папу и то, что тот напивался сейчас внизу. Он не мог вспомнить, как он добрался до комнаты, но отлично помнил, как его папа ведет дела с разрушающимся вокруг него миром… с помощью хорошего стакана виски. И Стайлз – мир своего отца, и Стайлз умирал, точно так же, как его мать, почти от той же болезни; Стайлз знал, что его папа уже опрокинул стакан виски, несмотря на то, что было только начало дня. На этот раз он не ругал его за это. Но он также знал, что должен собраться, потому что завтра его ждала школа и парень, который хотел увидеть его после занятий наедине с отдыхающей стаей. Стайлз знал о хрупкости своей стаи, он ни за что не позволит им знать. Они были бы просто не в состоянии справиться с неопределенностью, потому что никак не могли бы помочь. Стайлз слишком хорошо помнил чувство беспомощности, и ему и так плохо от того, что его отец был в таком состоянии. Он не позволил бы и стае пройти через это же. Он знал, что это уничтожило бы Дерека, который первый раз открылся, с тех пор как он и Стайлз начали встречаться несколько месяцев назад. Дерек, который уже потерял столько близких и любимых, не должен был наблюдать, как его возлюбленный медленно чах, неуверенный произойдет ли худшее или нет, и при этом быть бессильным что-либо изменить. Нет, Стайлз не мог сделать такого с Дереком. Он был рад, что обратился к Дитону, потому что тот точно знал, как можно скрыть запах болезни и лекарств. Все, что ему пришлось сделать, так это добавить травки в гель для душа и использовать каждый день, тогда стая никогда не почувствует этот запах. Это не повредило им, а его тайна осталась тайной. Стайлз постоянно думал о том, как держать свое состояние в секрете, избегая думать о том, что думая, как удержать все в секрете, он пытался сбежать от самого себя. Если никто не знает об этом, если ничего еще не вылезло наружу, он мог притвориться, что не болен. Притвориться, что он не напуган до усрачки. Потому что это он. Он был настолько напуган, что не мог думать ни о чем, кроме планов, с помощью которых он все спрячет, подальше от Дерека, от стаи и, главное, от себя. *** Первая химиосессия прошла не очень хорошо. Он сказал стае, что чувствует себя неважно и выходные уже заняты отцом. Дерек хотел зайти и проведать его, но Стайлз отговорил парня, сказав, что будет спать большую часть времени, а потом планирует посмотреть с папой кино. Дерек согласился с ним неохотно, но Стайлз знал, что так надо. Перед тем, как пойти в больницу на первый сеанс, он волновался, что кто-нибудь увидит его и все раскроется прежде, чем Стайлз будет к этому готов. Когда же он прошел все процедуры, не мог уже думать ни о чем, кроме боли. Умом он понимал, что химиотерапия это всегда больно. Он знал, что структура химиотерапии есть уничтожение болезни, то есть фактически уничтожение вашего тела. Но это было лучшее, что могли ему предложить по словам врача, и Стайлз, проведя собственное исследование, принял эту правду. Он нашел своим поисковым навыкам достойное применение и искал любую информацию о своей болезни и ее лечении. Он знал, что был в нетипичной для данной болезни возрастной группе, потому что большинство людей, у которых она была, либо очень молодые, либо очень старые. Он также знал, что не могло быть и речи ни о какой операции, ведь мутация произошла, по сути, в клетках крови, а они слишком маленькие, и их слишком много. Он узнал, что все происходит обычно очень быстро, так что, если бы он не проходил лечение, умер бы в течение нескольких недель. А еще он понял, что боится химиотерапии из-за того, что она сделала его мать совершенно неузнаваемой: исчезли ее яркие волосы, а кожа стала бледной и обтягивала кости, настолько она похудела. Но все-таки он был не в состоянии подготовиться к боли. Всю пятницу он провел либо в постели, либо у унитаза, выворачивая свой пустой желудок наизнанку. Только к воскресенью все пришло в более-менее норму. Стайлз боялся, что у него сразу же начнут выпадать волосы, но они еще были на месте. Он стал немного параноиком, хотя все его страхи могли быть частью гиперактивного воображения. Он не мог принимать аддеролл из-за химиотерапии, и ему следовало бы отказаться от этого, но утром парень все-таки его принял, и это помогло. Стая уважала мнение Стайлза и не появлялась в поле зрения все выходные, и ему даже не пришлось напрягаться в школе, чтобы показать всем, как ему дерьмово - у него и так жизнь полная задница. Набор в команду по лакроссу тоже должен был быть завтра, но Стайлз уже знал, что никак не сможет пройти его в этом году. И это раздражало его больше всего. Этот год должен был быть полностью его. Он все лето практиковался со Скоттом, Айзеком и Джексоном, чтобы точно попасть в первую линию. Но вот он был уже слишком болен, чтобы играть в лакросс, и, в принципе, даже рад, что не будет пытаться играть завтра. Ему не придется изображать злость, потому что он будет реально расстроен всем этим. Следующим утром, когда он появился в школе, Лидия и Эллисон «незаметно» шептались и смотрели на него, как на раненного хомячка, и тогда Стайлз понял, что реально выглядит дерьмово. Парень надеялся, что первый раз самый ужасный и потом он будет уже быстрее восстанавливаться после химиотерапии, потому что иначе он будет выглядеть слишком измученным, и другие быстро поймут, в чем на самом деле суть. Но не сегодня. Сегодня на него смотрели почти как на нормального, даже если и уделяли повышенное внимание, которого было достаточно, чтобы почувствовать себя еще более хреново. Но они не смотрели на него так, как будто он умирает или, неожиданно, сделан из стекла, и это – реальное успокоительное для него, то, в чем он так нуждался. Стайлз подбадривал других на тренировке и был приятно удивлен, когда тренер Финсток реально спросил его, почему он не участвует в отборе. Хотя он и не удивился, когда тренер не предложил какого-либо другого способа попасть в команду: Стайлз никогда не был слишком хорош. Вместо этого подросток сидел на трибунах вместе с Лидией и Эллисон и поддерживал других, смеялся, когда игроки забивали очередной гол. Не было никаких сомнений, что трое из их стаи займут первую линию. После отбора они поехали домой к Хейлу, и Дерек ждал их на ступеньках крыльца, когда они подъезжали. Он был одет в одну из тех обтягивающих маек, которые очерчивают каждый идеальный мускул, и Стайлз непозволительно рад. Он все еще слишком хреново себя чувствует, чтобы получить что-то больше, чем поцелуй его невероятно горячего парня, но он мог хотя бы насладиться видом. - Как ты себя чувствуешь? – спросил Дерек, когда Стайлз присоединился к нему на крыльце. Они не касались друг друга и не держались за руки. - Ты не очень хорошо выглядишь. Стайлз улыбнулся, довольный, что Дерек раскрылся настолько, что уже словами выражает свое беспокойство: - Уже лучше. Он был супер осторожен, отвечая на вопросы о своем здоровье. Он никогда не говорил, что скоро ему станет лучше или что скоро он выздоровеет. Он выворачивался, как мог, рассказывая, что чувствует себя лучше и ходит к доктору. Другие предполагали, что он чем-то отравился, когда Стайлз рассказал, как его выворачивало всю пятницу, и они были слишком заняты, воображая все это, чтобы заметить, что подросток не подтвердил их догадку - он просто не ответил. *** За несколько недель он стал мастером складывания различных небылиц, лишь бы сохранять все втайне от стаи. И все же они заметили, что он болен намного серьёзнее, нежели когда-либо еще в этом году, но Стайлз отшучивался и говорил, что его иммунная система немного истощилась. В каком-то смысле, это правда. Его иммунитет и так не был слишком крепким, а химиотерапия только уничтожала его. К середине сентября он потерял почти все волосы, и единственное утешение было в том, что он очень коротко постригся за неделю до этого, чтобы быть готовым. Тогда он жаловался, что ему холодно. Другие смеялись над этим, говоря, что между тем, что было и тем, что стало, нет почти никакой разницы, и Стайлз даже мог посмеяться вместе с ними, ведь это все означало их абсолютное неведение. Лидия обнаружилась на следующем собрании стаи с красной, шерстяной, круглой шапочкой, видимо, ручной работы. - Древняя латынь мне наскучила, - объяснилась она и напялила головной убор на подростка, - Теперь не смей говорить о холоде. Другие смеялись, и он повторял за ними, но также он был благодарен. Стайлз уже некоторое время думал о шапке, но этот вариант был идеален. Шапочка от прекрасной Лидии Мартин! Конечно, он будет носить ее, не снимая. Кроме того, его голова и вправду мерзла, но может это из-за того, что замерзал он весь целиком. Он похудел, но не так сильно, чтобы нельзя было скрыть одеждой, хоть и достаточно, чтобы сам Стайлз это заметил. Его папа тоже узнал об этом, и это ранило подростка больше всего. Шериф стал пить меньше, чем в прошлом году, когда все, казалось, идет на лад. Теперь же весь прогресс можно было смывать в унитаз. Остаток сентября остался в памяти Стайлза пятнами лжи и химиопроцедур. Он не мог встречаться с Дереком так часто, как ему хотелось, но оборотень показывал чудеса понимания. Стайлз хотел вернуться в то лето, когда все было легко и просто, когда не было болезни и лжи, когда ничего еще не началось. *** Октябрь стал началом конца. Химиотерапия со временем не стала переноситься легче, по крайней мере, Стайлзу казалось, что она стала, наоборот, еще болезненнее. У него стойко держалась небольшая температура, а в костях поселилась тупая боль, которая никуда не собиралась уходить. Он похудел уже настолько, что ему приходилось быть очень осторожным со стаей, иначе разоблачение не заставило бы себя ждать. Лидия, наверное, уже давно все поняла, но это все же Лидия, и Стайлз никогда всерьез не думал, что сможет что-либо скрыть от нее. Дерек тоже заметил, но ничего не сказал. Он все еще не мог открыто общаться посредством слов, но это и хорошо, Стайлз понимал его. Подросток знал, чего добивался оборотень, принося ему дополнительную порцию еды и сверля взглядом, пока тарелка не оставалась полностью пустой. И Стайлз съедал все до последнего кусочка только лишь для того, чтобы Дерек почувствовал себя лучше, хотя знал, что стоит оборотню уехать, как вся еда полезет обратно. Стайлз ужасно устал. Иногда, конечно, у него были и хорошие дни, так похожие на те, далекие и счастливые, без болезни. Он не помнил, чтобы такое случалось, когда его мама была больна, не в начале. Сначала, почти все время, она была на ногах, и рак почти не чувствовался в стадии ремиссии, перед тем, как стал чем-то реально плохим. Стайлз не думал, что все будет вот так. Но он был рад, что не будет тащиться с болезнью через годы, как его мама, он не хотел умирать медленно. Однажды он уже наблюдал за медленно угасающей жизнью; и он не хочет, чтобы кто-либо еще видел такое. К середине октября он был практически готов. Он не мог выдержать больше, хотя знал, что его тело способно еще на многое. Это причиняло еще большую боль его отцу, и Стайлз понимал, что стая начала догадываться о том, что с ним что-то не так. Он уже не сможет спасаться их неведением, потому что им необходимо узнать обо всем. Когда Стайлз окончательно убедился, что не просто болен, а умирает, подросток решил – пора все рассказать. Неопределенность прошла, и теперь у них осталось немного времени, чтобы попрощаться друг с другом, чтобы побыть еще чуть-чуть с близкими людьми, которых совсем скоро он должен был покинуть навсегда. *** Скотт заметил, что Стайлза почти не было в школе, и это было странно, так как даже заварушек с оборотнями у них в этом году не наблюдалось. Он волновался, потому что, в конце концов, хоть он и присоединился к стае, все равно чувствовал ответственность за Стайлза, независимо от того, сколько раз он видел поцелуи своего лучшего друга и своего альфы. Вот так, однажды в октябрьскую пятницу, Скотт шел к другу, который снова «заболел». Мысль о том, что Стайлз и вправду болен, он отмел сразу. - Привет? – он звонит в дверь, но никто не открывает. Не то что бы это удивило Скотта, он просто зашел внутрь, как всегда и делал. Для дома шерифа дверь остается открытой слишком часто. Он услышал шебуршание на втором этаже только с помощью своего суперслуха: шарканье ног по полу, скрип двери и после звуки рвоты. Звук рвоты и плескание воды, заставило его заткнуть уши, ведь некоторые звуки остаются не особо приятным, сколько бы раз ты не видел трупы. По крайней мере, Скотт понял, что Стайлз реально болен на сей раз. Он все еще не был уверен насчет остальных пропусков, но ему было приятно, что друг не соврал ему. Он мог также услышать тихий, успокаивающий шепот шерифа, когда поднимался по лестнице, зная, что найдет их в ванной напротив комнаты Стайлза. Скотт ожидал увидеть потного и растрёпанного друга и его отца, сидящего на краю ванной, не слишком близко, но и не далеко. Он увидел только часть представленного, и при этом намного больше, чем мог придумать. На Стайлзе не было шапочки Лидии, которую он носил с середины сентября, и Скотт впервые увидел, что у его друга совсем не осталось волос. Они всегда были коротко пострижены, но сейчас их не было вообще, и как он мог не заметить? Стайлз и вправду выглядел потрепанным, но не таким, как думал Скотт. Это не было похоже на грипп, который пройдет к понедельнику. Нет, Стайлз был похож на живой труп. Его кожа стала еще бледнее с того времени, когда они всей стаей шутили над ее белизной. Он дрожал, едва заметно, но достаточно, чтобы Скотт это увидел, и когда Стайлз повернулся, чтобы посмотреть на друга, подростку захотелось плакать. Тот человек не был похож на Стайлза, на его лучшего друга. Его губы потрескались и побледнели, его руки дрожали так, что едва держались за бортик унитаза. Скулы настолько выпирали из-под тонкой кожи, что Скотт не мог не удивиться, как же он не заметил, что Стайлз настолько похудел. Как он мог так многое не заметить в своем лучшем друге? Но самым страшным были его глаза. Они всегда были большими, и ты обращаешь внимание именно на них, когда общаешься со Стайлзом, но сейчас они стали просто огромными. Настолько, что, казалось, занимали половину лица. Огромные, печальные и очень усталые. И почему-то бесконечно старые, словно принадлежали вековому старику, а не семнадцатилетнему подростку. - Стайлз? – Скотт взял себя в руки, рвано шептал, и потом его горло сдавило рыданиями, потому что он, наконец, смог почувствовать запах, который Стайлз скрывал все это время. Болезнь, растворяющая тело подростка, не изменила его запах, но наркотики да, наркотики убивали Стайлза так же, как это делала его болезнь. Скотт узнал запах лекарства Дитона, которое он давал животным, больным раком. И теперь, когда он знал, он уже не мог не знать. Но видит Бог, он очень хотел не знать. Ему хотелось никогда не приезжать, никогда не решать выяснить, что случилось со Стайлзом, ведь тогда он бы продолжал жить в своем маленьком мире, где все было светлым, а его друг здоровым и не умирал. Но он не мог. Он сделал несколько шагов вперед - слезы все же полились из глаз - и упал на колени перед Стайлзом: - Нет, нет, нет. Не ты, не сейчас, никогда! – он впал в истерику, и Стайлз тоже заплакал, протягивая к другу руки. Они закончили тем, что сжали друг друга в объятьях, и им не надо было ничего говорить. Скотт словно через пелену заметил, что шериф встал и оставил их одних, дал им время выплакаться, потому что больше не было притворства и не будет, раз Скотт узнал. Он был почти уверен, что мужчина выпьет сейчас что-нибудь крепкое, потому что так он делал во время болезни жены – что должно измениться, если то же самое происходило с его сыном? В конце концов, когда они оба немного пришли в себя, Стайлз отодвинулся и посмотрел на Скотта так, словно дал ему под дых: - Прости, что не рассказал тебе раньше, но я не мог. - Все в порядке. Теперь я все знаю, - обычно Скотт сказал бы, что это фигня, но понимал всю серьезность ситуации. Он надеялся, что все не так, но не мог обмануть себя. Подросток не мог принять того, что Стайлз умирает, это же Стайлз! Конечно, все плохо, и никогда не будет хорошо, пока Стайлзу не станет лучше. - Я не всегда таким был, просто проходил химиотерапию, и это дерьмо добило меня. Даже фри не могу есть, - и Скотт засмеялся, потому что со Стайлзом всегда смеялся, даже если его шутки не всегда были смешными. - Мне будет лучше к понедельнику. Стайлз пытался заверить Скотта, действительно пытался, и Скотт ценил это, но все, чего хотел Скотт, так это забрать всю боль друга. - Ты закончил здесь? Пойдем к тебе в комнату? – сказал вместо этого оборотень, и помог Стайлзу распрямиться, когда тот кивнул. Они вместе прошли через зал, и Скотт готов был заплакать снова, потому что Стайлз так повис на нем, словно не мог преодолеть без помощи даже это небольшое расстояние. Стайлз всегда был тощим, но теперь Скотт чувствовал каждое ребрышко и понимал, что друг потерял слишком много веса, слишком много. Скотт помог Стайлзу улечься обратно, а затем лег рядом, хватая его за руку. Он начал медленно вытягивать из него боль, так медленно, что, казалось, Стайлз даже не замечал этого, просто лежал с закрытыми глазами. Скотт забрал столько боли, сколько мог выдержать, но понимал, что этого недостаточно. Он чувствовал, как внутри друга расползается новая боль. Пока этого хватило, потому что Стайлз уснул, его лицо расслабилось, а боль на некоторое время утихла. - Он заснул? – прошептал шериф с порога, и Скотт встал с кровати, чтобы подойти к нему. - Идем, я покормлю тебя, - они оставили дверь открытой, хотя Скотт мог слышать Стайлза и за закрытой. - Когда? – спросил Скотт, как только они принялись за спагетти, потому что этот вопрос преследовал его с того самого момента, как он увидел Стайлза. - Как долго это длится? Второй вопрос заставил шерифа прикрыть глаза и ненадолго замолчать, сдерживая слезы: - Мы узнали в августе, перед школой. Три месяца. Его лучший друг три месяца умирал, а он не знал. Он был слишком занят лакроссом и Эллисон, чтобы заметить. Скотт хотел побиться головой о стену. Вместо этого он размазывал пасту по вермишели. - Врачи сказали, что химиотерапия была лучшим решением, - Скотт сильно мучился от того, что голос отца его лучшего друга был таким надтреснутым и полным слез. - Сегодня был последний сеанс. На следующей неделе мы узнаем, сработало ли это, - его голос, в конце концов, сорвался, и он заплакал. И Скотт понял, почему Стайлз решил не рассказывать им. Он не хотел, чтобы они мучились от неизвестности, он знал, что из-за этого они только еще больше захотят узнать, в чем же дело. Но Скотт теперь уже мог все понять сам, когда его запах перестал перекрываться. Он пах смертью, как когда-то он пошутил о Дереке. Скотт знал, что Стайлз не проживет долго, но не мог сказать, сколько его друг вообще еще протянет. Таким образом, оставшиеся выходные он провел со Стайлзом. Он позвал свою маму, чтобы рассказать ей, а узнал, что она уже обо всем давно знала. Они играли в видеоигры и говорили, смотрели кино, и Стайлз помогал Скотту с домашкой, даже учитывая то, что именно Стайлз пропустил больше половины занятий. Это было замечательно и ужасно одновременно, особенно, потому что Стайлз, казалось, начал поправляться. К воскресенью он мог самостоятельно стоять, но Скотт все еще чувствовал запах болезни, мог ощутить его боль, которую тот так старался скрыть. Но он больше не мог этого сделать, потому что Скотт знает и не может не знать снова. Когда он уезжал в воскресенье ночью, он долго обнимал Стайлза, как будто больше никогда его не увидит. Стайлз усмехнулся, отослал его, сказав, что будет завтра в школе, и Скотт не должен быть такой размазней. Скотт уходил, волнуясь, что Стайлзу больно притворяться здоровым, но все равно благодарный за маленький кусочек нормальной жизни. Это беспокоило его всю ночь, первую, которую он провел без Стайлза, после того, как обо всем узнал. Этой ночью он лежал с мамой в ее постели, и они оба не могли успокоиться. *** Стайлз почувствовал некоторое облегчение от того, что Скотт все узнал. Теперь у него был кто-то, на кого он мог положиться, потому что он знал, что папа выбыл из игры. Следующая неделя стала чем-то вроде перезагрузки их братских отношений, почти все время, пока Стайлз бодрствовал, они проводили вместе, и подросткам это нравилось. Они не общались так с тех пор, как Скотт получил укус, и это делало Стайлза безумно счастливым; он был рад, что им удалось вновь сплотиться… до того, как он ляжет в гроб. Он наслаждался тем временем, как долгожданным подарком. Он разобрался с Дереком, на этот раз почти не беспокоясь, а потом общался со стаей, не пытаясь обособиться или же сохранить свой секрет в тайне. Скотт уже все знал, и это был лишь вопрос времени – когда узнают остальные. Он, наконец, понял, что они готовы узнать правду. Готовы покинуть уютный, созданный Стайлзом мирок и столкнуться с его неминуемой смертью. Не то, чтобы он вывалил все сразу. Он ждал похода к врачу за результатами сеансов. Стайлз и так знал, что там будет, и только убедился в этом, увидев мрачную физиономию врача. Его отец был на грани срыва, но Стайлз не был таким спокойным еще ни разу за месяц. Он был готов, готов к своему уходу, готов сейчас вернуться домой и провести последние дни в мире и спокойствии. Конечно, он все еще немного сердился, но он всегда был слишком практичным, слишком хотел, чтобы его чувства оставались в стороне, если надо что-то сделать. Поэтому, когда врач сказал, что химеотерапия не улучшила, а наоборот, ухудшила его состояние, он принял это, не вздрогнув и не плача, в то время как его отец словно отключился. - Есть еще несколько экспериментальных методов лечения, которые мы можем попробовать, но продолжать сеансы химеотерапии, значит просто так провести Стайлза через ад. Его папа отчасти возвратился, когда врач упомянул об экспериментальном лечении: - Но есть же еще что-то, что мы можем сделать, так? Это лечение, оно же сработает, верно? Врач открыл было рот, чтобы ответить, но Стайлз не дал ему сказать ни слова: - Нет. Сколько у меня будет времени без дополнительного лечения? Отец смотрел на него так, словно он сошел с ума, но у врача на лице высветилось понимание. Он понял, какое решение принял Стайлз. - Не очень много. Возможно, шесть месяцев, или семь. Зависит от того, как быстро будет прогрессировать рак после химеотерапии. Ты можешь продолжить ее, и выиграть чуть больше времени, возможно, она даже сработает. Обычно, с таким видом лейкемии, химеотерапию проходят годами, но никак не месяц. - Я знаю, - ответил Стайлз, пытаясь не смотреть на папу, который ужасно побледнел и даже посерел, когда врач сказал, что его сын не проживет и года. - Я хочу прекратить сеансы. Мне хочется брать от жизни все эти последние несколько месяцев, а не испытывать адскую боль. Его отец и врач пытались объяснить ему, что он еще совсем ребенок, у него впереди вся жизнь, он должен попробовать хотя бы один из методов, но Стайлз холодно оборвал их. Он уже принял решение и не собирался его менять. Он не хотел жить болью, как его мама, несколько лет, достаточно того, что настрадался за эти месяцы, но он знал - у него еще есть время на радость. Когда ему надо будет прощаться. В машине было тихо, пока они ехали домой, и когда прибыли, Стайлз сразу пошел наверх, чтобы лечь спать, он был слишком истощен для чего-либо еще, а его отец взялся за бутылку виски. Стайлз не мог набраться сил даже для того, чтобы волноваться по этому поводу. *** Стайлз больше нервничал из-за надвигающегося большого откровения, нежели из-за результатов терапии. Он знал, что они будут злиться. Он знал, что им будет больно. Он знал, что они, в конце концов, поймут, почему подросток скрывал от них свою болезнь. Стайлз даже не надеется, что это придется им по душе. Они все уже собрались в гостиной, когда Стайлз, наконец, был готов спуститься вниз, смыв с себя все, заглушающее запах рака и лечения. Он даже перестал жечь ладан, чтобы в доме не пахло его приближающейся смертью. Оборотни бы уже давно унюхали, что что-то здесь не так, и начали бы волноваться. Он не мог больше заставлять Скотта удерживать их. Дрожащими руками он снял с себя шапочку, которую носил при них уже больше месяца, показывая полное отсутствие волос. Шапочка отвлекала стаю, и они даже не заметили, что у Стайлза давно нет бровей, и парень действительно недоумевал, как это они так умудрились. Возможно, оборотни все же заметили и просто умолчали про это. Он надел футболку и пижамные штаны, которые носил, приходя в больницу на химеотерапию. Эта одежда совершенно не скрывала ущерба, нанесенного лечением. Парень чувствовал себя обнаженным, стоя вот так, полностью убрав всю свою маскировку. И он чувствует себя ужасно, так как собирается шокировать своих друзей, но это единственный способ, открытый ему. Он аккуратно ступает по лестнице. Подросток так устал в последнее время, что стал еще более неуклюжим и должен был смотреть себе под ноги, особенно, на ступеньках. Он не поднимал взгляда, пока не ступит ногами на пол, а когда поднял, увидел, что вся стая уставилась на него, с разной степенью шока на лицах. Лидия плакала, прикрыв рот рукой и качая головой. Джексон обнимал ее за плечи, выглядя сконфуженным и удивленным. Скотт обнимал Эллисон, пока та плакала у него на груди, и кивнул Стайлзу в знак поддержки. Зомби-дядюшка Питер стоял в углу и казался более грозным, нежели обычно. Айзек еще больше похож на побитого щенка, и это делает Стайлзу больно. Но самое худшее – это Дерек. Он стоял перед камином, уставившись на Стайлза с видом полного неверия и таким чувством, словно его предали. Он выглядел так, словно вот-вот либо заплачет, либо разнесет что-нибудь в щепки. Стайлз ненавидел себя за то, что посмотрел на Дерека. Ненавидел себя за то, что, вероятно, принесет ему еще больше боли своими словами. - Гм, привет, - парень заходит в комнату, собираясь сесть в глубокое кресло, специально оставленное свободным, - в общем, вот почему я собрал вас всех здесь. Он не знал, что сказать. Он понимал, что оборотни уже догадываются, что происходит, потому что могут почувствовать запах болезни и аромат, оставшийся от химеотерапии, но не мог понять, о чем именно они думают. - Стайлз, - Лидия зарыдала сильнее, буквально вжимая пальцы в свои губы. Стайлз чувствовал, что еще немного и слезы хлынут из глаз, но он смог побороть их. - Я болен, - продолжил он, и Дерек вздрогнул, словно Стайлз ударил его. – Это… это не хорошо. Острая лимфообластная лейкемия. Когда он сказал слово «лейкемия» все повторилось. Сконфуженность Джексона исчезла, вместо этого пришла полная опустошенность. Айзек фактически заскулил. - Мне это стало известно, гм, несколько месяцев назад. Я ждал момента, когда все будет известно точно. Он сделал паузу, встречаясь глазам с каждым из стаи, прежде чем остановиться на Дереке. - Что будет известно точно? Стайлз? Что?! – крик Джексона заставил Стайлза оторваться от Дерека. - Если я собираюсь продолжать жить, сколько времени мне осталось, - просто ответил подросток, словно это всего лишь неинтересная часть его проекта по истории. - И сколько? – именно Эллисон спросила это. Стайлз не удивлен, она всегда была сильной. - Самое большее – семь месяцев. Может, меньше. Я не доживу до выпускного. - Разве ты не можешь получить укус? – предположил Айзек с отчаянием в голосе. – Это ведь спасло Эрику. Стайлз начал изучать свои ладони. Он знал ответ, он изучил этот вариант, как только узнал о своей болезни. Он знал ответ, но не мог его озвучить. Питер решился сделать это за него. - В данном случае это не сработает. Рак… рак уничтожает тело. Ускоренная регенерация лишь ускорит этот процесс. Только убьет его еще быстрее. - Джерард, конечно, не думал об этом, - Айзек удивился самому себе, настолько полны ненависти были его слова. Но этот тон не помешал остальным все еще видеть надежду в данном способе. Питер прикрыл глаза, словно отключаясь от окружающего мира: - Он был не прав. Никто не знал, что сказать. Это было слишком тяжело, столько оставалось невыполненных обещаний… и горя. Дерек вылетел за дверь, не в силах это терпеть. За ним последовали Питер и Айзек. После – Лидия, Эллисон и Джексон. Скотт, единственный, кто остался на ночь. *** Эллисон возвращается домой и достает лук. Ее отец наблюдает со стороны за тем, как она, сердито дрожа, хватает колчан, полный стрел, захватывает с собой лук, тот, чью тетиву сложнее всего натянуть. Мужчина ничего не говорит, когда его дочь выходит на задний двор и расставляет мишени по давно выверенным местам. Эллисон хочет, чтобы ее мышцы пели от боли. Она проводит часы, стреляя по несчастным мишеням, прячась за них и всаживая в манекены стрелы каждый раз, стоит ей выглянуть из укрытия. Это почти работает, Эллисон уже начинает постигать дзен, мир, где ее ничего не может задеть. Есть только она и ее испытанный лук, который никогда раньше не подводил ее и, вероятно, никогда не подведет в будущем. Она не хочет ни думать, ни чувствовать, поэтому она продолжает стрелять, потому что знает – стоит ей остановиться, и реальный мир откроется ей во всех своих красках. Эллисон не уверена, сможет ли она сделать это когда-нибудь – попрощаться с тем, кто дорог и близок ей. С момента смерти ее матери прошло вот уже два года, и тетя Кейт мертва немного дольше, но они все равно страдают, Эллисон и ее отец. По маме девушка страдала все же больше, чем по тете, так как она все же ясно осознала, кем на самом деле являлась Кейт, и понимала, что для нее это не самый худший конец. Но ее мама… эта потеря будет причинять боль еще долго, даже когда она знает всю историю, даже когда знает, что она сделала Скотту. Стайлз – тот, кто знает, насколько болезненна подобная потеря, он не станет осуждать ее, потому что он знает, что Эллисон чувствует, ведь его мамы тоже нет в этом мире. Но обе эти смерти резко отличаются от нынешней ситуации. Ее мама совершила самоубийство, и Эллисон могла отомстить за нее. Кейт убил зверь, и Эллисон могла попытаться утихомирить его. Но Эллисон не может бороться с болезнью, не может сделать ничего, что бы помогло Стайлзу, и она не может отомстить за него, потому что нет никого и ничего, на что можно было бы направить свой гнев. В итоге, когда злость захлестывает ее с головой, она все же ломает стрелу в своих руках, и это последняя капля. Она бросает сломанную стрелу на землю и начинает плакать. Девушка падает на колени и аккуратно прижимает к себе обломки, рыдая от несправедливости этого мира. *** Оглядываясь назад, он думал, что мог сделать все и лучше, но он просто рад тому, что все закончилось. Следующая неделя ужасна: все либо избегали его, либо оплакивали. Это настолько угнетает его, что он просто запирается в комнате, не пуская туда никого, кроме Скотта и отца. И, конечно, запрет не касался Дерека, потому что парень был готов поговорить с ним в любой момент, как только тот скажет, что готов. Его игнорирование разбивает Стайлзу сердце, хотя парень может понять эту ситуацию, ведь сначала именно он разбил сердце Дереку своим, ну вы знаете, умирающим видом. Однако, он правда, очень-очень хочет поговорить со своим парнем. Если между ними еще хоть что-то есть, потому что Стайлз уже начинает сомневаться, являются ли они парой до сих пор. Он так думает, но ведь его приближающаяся кончина ставит препятствия у них на пути. Поэтому, когда Дерек обнаруживается в его комнате спустя неделю, Стилински вздыхает с облегчением. - Я думал, ты никогда не покажешься. - Я должен был подумать, - говорит Дерек и фактически подлетает к кровати, где уже лежит Стайлз, укутанный и готовый ко сну. Он пытается встать, но ликан мягко укладывает его обратно. – Нет, не вставай, тебе надо отдыхать. Стайлз фыркает в ответ: - Я еще не настолько плох. Ты не должен обращаться со мной так, словно я стеклянный. - Стайлз, я всегда так к тебе относился, - на это Стайлз отвечает совершенно недоверчивым взглядом, потому что он отчетливо помнит те времена, когда Дерек ударил его головой о руль, и ликан возвращает ему этот взгляд с едва заметной улыбкой. – Ну, с тех пор я понял, как забочусь о тебе. - Прости, что я исчез вот так, но я просто не мог справиться с этим, да я до сих пор не справился, но я должен быть здесь. Должен провести с тобой столько времени, сколько возможно, - Дерек присаживается на край постели, и Стайлз спокойно откидывается на подушки. – Это просто… я уже потерял всех однажды, потерял веру в счастливое будущее, и вот я только начал думать, что оно все-таки может быть, с тобой. Стайлз знает, как сложно говорить Дереку, как ему больно. Он просто разводит руки в стороны и затягивает Хейла в объятья. Долгие минуты тот остается напряженным, но потом все же расслабляется и устраивается так, чтобы было удобно и Стайлзу, и ему самому. - Я здесь с тобой прямо сейчас, - шепчет Стайлз и проводит по мягким волосам Дерека, - пока я могу оставаться на твоей стороне. Это не много, этого недостаточно, но это все, что он может предложить. Он не будет давать пустые обещания, потому что, в конце концов, все будет еще хуже. Дерек должен смириться с фактом, что он уже ничего не может сделать, он не может спасти Стайлза, и Стайлз умрет через несколько коротких месяцев. Это – факты. Ничего не изменит их. На данный момент слова срабатывают и плотину прорывает. Дерек плачет, утыкаясь ему в плечо, и Стайлз просто обнимает его. Он мог бы отпустить себя и тоже поплакать, но он просто обнимает Дерека, потому что его мир сейчас рушится у него на глазах. Но Стайлз – его якорь, и он будет удерживать его, пока не покинет этот мир. На следующее утро, когда шериф приходит проверить сына, он находит их двоих, свернувшихся на постели, со следами слез на щеках. Он не будит их, просто тихо прикрывает за собой дверь и спускается, чтобы сделать завтрак на троих. У него зародилось такое чувство, что в доме никогда не будут только они, шериф и Стайлз, в течении нескольких месяцев, пока количество жильцов не сократится на одного. *** За следующий месяц Стайлзу, кажется, становится лучше. Он набирает немного веса, который потерял во время химиотерапии, и его волосы снова начинают отрастать. Но он все еще носит шапочку Лидии. Это заставляет других чувствовать себя лучше, так как то, что Стайлз выглядит уже не таким болезненным, дает им определенную надежду, что он продержится хотя бы до вручения дипломов. Но эта надежда пуста, и они знают об этом. Теперь, когда Стайлз прекратил скрывать свой запах, волки легко распознают запах болезни и его боль. Время от времени, если они замечают, что боли слишком много на одного, они забирают ее. Но им не удается делать так часто, потому что Стайлзу не нравится. Он знает, что у них все быстро проходит, но все равно не хочет видеть боль на их лицах, особенно, полностью сознавая, что это его боль. Каждый день он начинает слабеть немного больше. У него уже нет энергии на вещи, что он когда-то любил. Он уже почти не говорит так, как раньше. Изменения постепенны, и никто бы ничего не заметил, если бы не был зациклен на поиске этих самых изменений. Иногда этот надзор заставляет его думать, что у него восемь куриц-мамаш, которые следят за каждым его движением, потому что и отец не спускает с сына глаз. Но он также отчасти любит это. Раньше он боролся за их внимание, а теперь на время у него все это есть. Осознание их любви заставляет его чувствовать себя хорошо. Особенно потому, что когда-то он думал, что никто не скучал бы по нему, исчезни он в какой-то момент. Оказывается, он был не прав. Такие чувства возникают не только из-за стаи, но также из-за людей в школе, когда те узнают о его болезни. Дэнни обнимает его и говорит, что да, он привлекателен для геев. Это заставляет Стайлза смеяться. Все в школе, кажется, хотят либо обнять его, либо убежать. Он немного рад, что не должен иметь с этим дело, так как его всегда окружает стая и фурия-Лидия. В любом случае. Даже когда ее нет рядом физически. Единственный раз он отсылает их от себя, когда Бойд и Эрика приходят к нему однажды в конце ноября, прямо перед днем Благодарения. Они утаскивают его в сторону и просят прощения за все, что было не так все эти два года. Они говорят ему, что не имеют права больше быть частью его стаи, потому что пошли вразрез с интересами стаи, но они никогда не хотели, чтобы произошло что-то подобное, ни с кем из Хейловской стаи, но особенно со Стайлзом. Стилински все еще побаивается их, но не потому что они уехали, а потому что боролись против них. Тем не менее, Стайлз прощает парочку. Он желает им прожить долгую и счастливую жизнь. Он называет Эрику Женщиной-кошкой и ударяется с Бойдом кулаками прежде чем вернуться к стае, которая наблюдала за разговором, так что Стайлз не удивился бы, узнай, что они еще и все слышали. Никто из них не заговаривает об этом снова, никто не вспоминает, что произошло, но стая теперь кивает при встрече с Эрикой и Бойдом в школе. Это все кажется ему удивительным, пока он не вспоминает, что причина всеобщей любви – его приближающаяся смерть, не то, чтобы он когда-то действительно про это забывал. Знание всегда внутри него. Иногда ему даже жаль, что он не может забыть про это. Другие могут думать, что ему лучше, но Стайлз знает правду. Побочные эффекты химиотерапии сменяются симптомами самой болезни, и это ненамного лучше. Все время он устает. Он должен поспать хотя бы раз за день, иначе упадет в обморок от истощения. Он ненавидит это состояние больше, чем что-либо. Он не хочет тратить время, которого итак осталось очень мало, на сон. Это просто бесполезно. *** Во время рождественских каникул Стайлз уже знает, что не вернется в школу. Он ничего не говорит другим, так как те все еще думают, что ему лучше. Он знает правду. Болезнь распространялась быстрее, чем сказал доктор. Начальные семь месяцев были сокращены до шести, значит, он должен уйти в апреле. Стайлз знает, что он не продержится даже столько. Проводя последний день в школе, Стайлз пытается быть таким, каким был раньше. Он рассеивает внимание, он делает заметки, отвечает на вопросы так же, как всегда. Он цепляется за обыкновенность дня, отказывается признавать тот факт, что его усилия бесполезны. Он не должен сдавать экзамены, так как не поступает в институт в следующем году, нет смысла больше учить испанский. Он не сможет его использовать в любом случае. Что еще хуже – учителя даже не стараются обращать внимание на него. Если он передает записки Скотту, ему просто позволяют делать это, посылая печальный взгляд. В их глазах легко можно прочесть «Бедный мальчик, он еще так молод, чтобы умирать», и это почему-то пристыжает Стайлза. Не то, чтобы ему есть чего стыдиться, но мысль о том, что его жалеют, потому что он умирает юным, просто жгла изнутри. Он пытается испытать и запомнить все, что он покидает навсегда, уходя из стен школы. Стайлз рад, что Харрис не дарит ему этот взгляд, и единственный признак того, что учитель вообще знает о болезни ученика, состоит в том, что он не пытается еще больше испоганить ему жизнь. И все же лучше всех справляется Финсток. Он вообще не рассматривает Стайлза, как кого-то особенного, просто продолжает называть его «Билински» и кричать на Гринберга. Почему-то это больше всего запоминается Стайлзу. В конце дня, он разбирает свой шкафчик. В нем уже практически ничего нет, так как Стайлз медленно разгружал его со Дня благодарения. Все что осталось – учебники и несколько ручек. Учебники он относит в библиотеку. Библиотекарь начинает рыдать, как только берет в руки книги у Стайлза и со двора слышится гудок, там в его джипе парня ждет Скотт. Стилински запихивает ручки в рюкзак другу, пока тот не смотрит, зная, что Макколу они понадобятся, когда он вернется в школу. Стайлз не против поделиться. *** Он прилагает все усилия, чтобы Рождество вышло незабываемым. Оно – последнее в его жизни, и он заставил всех пообещать не покупать подарки, ведь они ему не нравились. Он знает, что они послушались, потому что парень просил со слезами на глазах, и это слишком большой груз вины – ослушаться просьбы умирающего друга. Они все просыпают Сочельник. Стайлз поднимается первым и будит всех с большей энергичностью, нежели показывал всю неделю. Это заставляет их улыбаться в столь ранний час. Он настаивает на том, чтобы все открыли подарки, которые он раздал. Никому нельзя было трогать те коробочки, что лежали под елкой. Кажется, что он снова маленький ребенок, и это заставляет его отца просить прощения, ведь он не может сдержать слез. Никто не комментирует его красные и опухшие глаза, когда шериф присоединяется к ним за завтраком. После завтрака Стайлз заставляет всех выйти из дома и играть в снежки, потому что, о чудо из чудес, весь Бикон Хиллз был белым от снега. Стайлз уверен, что это кто-то наверху пытается сгладить факт, что в его жизни это рождество – последнее. После снежков и лепки снеговика, стая возвращается в дом, и Эллисон делает лучший горячий шоколад за историю человечества. Он должен вздремнуть после ланча, но это и хорошо, потому что он полон сил (насколько это возможно) во время Рождественского Обеда, который удивительно хорош, несмотря на то, что в этом доме мало людей, умеющих готовить. Стайлз спит, свернувшись на диване вместе с Дереком, пока остальные околачивались по логову (и когда гостиная успела стать логовом?), смотря кино про Рождество. Когда он просыпается на следующее утро, он уже находится в своей постели, и на мгновение ему становится грустно, ведь Рождество прошло. На него настолько давила мысль о том, что больше такого никогда не будет, что он не мог встать. Тогда он вспоминает, что у него еще есть новый год, чтобы с нетерпением его ждать и начать, наконец, новый день. *** Школьная жизнь начинается вновь в январе, но, как Стайлз и предсказывал, он там не появляется. Каждый день стая приходит к нему прямо со школы и, кажется, облегченно переводит дух, осознавая, что Стилински еще жив. Подобная реакция на его появление на пороге так и не исчезнет, но они улучшат навыки в сокрытии оной. Он начинает прощаться в конце месяца. Врачи надеются, что Стайлз продержится до конца марта, а то и апреля, но он уже чувствует свой конец. Он чувствует, как болят все время его кости и что сон длится все дольше. Даже когда Стайлз бодрствует, он безумно устает, и его хватает лишь на то, чтобы иногда поддерживать разговор. И все это подсказывает ему – время пришло. Он помнит, как много лет назад его мама прощалась с ним, и теперь он намного лучше понимает ее чувства. Она ни в коем случае не сдалась, принимая болезнь, она просто приняла неизбежность момента и выбрала изящный способ уйти, умерла без извинений. Стайлз хочет последовать ее примеру, а это означает, что он должен сказать «прощай» каждому, кого он считает своим другом и кого любит, всем, кого оставляет позади. Он удивляется, что список выходит довольно длинным, но приходит понимание, что его последний путь не будет одиноким. Его папа должен стать первым, но Стайлз все еще не может сказать это ему в лицо, а потому переносит разговор ненадолго. То же самое со Скоттом и Дереком. Три самых важных человека в его жизни, он не может испортить прощание с ними, поэтому сначала поговорит с остальными. Таким образом, он выбирает Джексона, потому что они могли бы стать братьями в нынешней обстановке, но все еще были довольно отдалены друг от друга в пределах стаи. Кроме того, у Джексона аллергия на эмоции. Это будет легко, как надеется Стайлз. Он ошибается. Он и Джексон сидят вместе на кухне, одни, за исключением Шерифа наверху в своем кабинете. Не такая уж и редкость, что они остаются наедине, но редкость состояла в том, что поблизости не было ни одного из других оборотней, тем не менее, Стайлз благодарен за эту возможность. Он хочет использовать это в своих интересах. - Джексон, я знаю, что мы никогда не были друзьями, - начинает он, и Джексон смотрит на него так внимательно, что он немного удивлен, как не зарделся под таким взглядом. – Я имею в виду, помнишь тот запрет от судьи? – парень пробует пошутить, но никто не смеется. - Ты пытаешься попрощаться? – спрашивает Джексон, выглядя испуганным и раздраженным, и Стайлз хочет знать, почему все так легко читают его, словно книжку. – Ты не можешь, не сейчас. У тебя еще есть месяцы впереди, - он говорит уверенно, и это заставляет уголки губ Стайлза дрогнуть, но улыбка так и не появляется. Это «прощай» будет серьезным. Он не может позволить себе шутить. - Я устал, Джексон. Я так устал, - говорит он, и Джексон позволяет себе скупую слезу. – Я должен удостовериться, что успею попрощаться с каждым из вас, прежде чем уйду. Это важно для меня. - Но почему сейчас? Почему ты не можешь подождать немного? Почему сдаешься? Стайлз вздыхает, так как помнит, что задавал именно эти вопросы столько лет назад. - Я чувствую это. Я умираю и должен принять эту правду. И все вы тоже должны. Я не оставляю надежду на чудо, я просто готовлюсь к худшему. Он позволяет проскочить этой маленькой лжи, хотя и обещал себе не врать. Но он помнит, как он орал на Лидию, когда смерть забирала всех вокруг, помимо него. Поэтому он говорит Джексону то, что он хочет услышать, надеясь немного облегчить происходящее. - И я не хочу упускать возможность попрощаться со всеми и потом жалеть об этом. - Хорошо, - Джексон справляется, потирая глаза, но не может остановить слезы. – Если это – твое прощание, то знай, раньше я бы высмеял тебя, но теперь ты часть моей стаи, мой брат. Последние слова так и остаются недосказанными, но Стайлз знает, что Джексон любит его, даже если никогда не скажет вслух. - Я тоже тебя люблю, - говорит Стайлз, и Джексон немного расслабляется, как будто обрадованный, что парень услышал недосказанное. – И я хочу сказать тебе, что когда ты закончишь школу и уедешь учиться, ты не должен забывать, что твоя стая здесь, мы всегда будем здесь, даже если некоторые из нас будут лишь духами. Стайлз волнуется, что сейчас аннулирует весь труд Джексона, он волнуется, что его смерть заставит того задержаться в городе. - И я хочу, чтобы ты знал: моя смерть не имеет к тебе отношения. Ты ни в чем не виноват, ты ничего не смог бы сделать, это просто моя судьба. Джексон сдавленно рыдает, и Стайлз хватает его за руку так сильно, как может, жалея, что у него уже не осталось сил, чтобы сжать ее сильнее. - Я хочу, чтобы ты жил так хорошо, как только сможешь, и не волновался об ушедших, потому что у тебя еще есть остальная часть стаи, и они всегда будут твоей семьей. Я тоже всегда буду ее частью, даже после смерти. Джексон действительно рыдает, и Стайлз знает, что это потому, что Джексон впервые по-настоящему сталкивается с фактом – Стилински умирает. Стилински умрет через несколько коротких месяцев, и еще один член семьи оставит его. При этом Стайлз хочет, чтобы он признал это сейчас, пока парень еще может приглядеть за ним и успокоить. Они заканчивают тем, что сидят на полу, и голова Джексона лежит на коленях Стайлза. Они плачут вместе, пока у них не заканчиваются слезы. Тогда они какое-то время просто сидят вместе, пока не появляется остальная часть стаи и не забирают Джексона, успокаивая его, а Стайлза не укладывают спать. Ни один из них ничего не говорит об этом прощании, интуитивно зная, что нельзя об этом говорить, они словно заключили мир с обстоятельствами и со всем остальным, так что ничего не надо было говорить. *** Питер становится следующим, кому Стайлз решается сказать «прощай», потому что если кто и имел дело со смертью, то именно Питер. Да и Стайлз нуждается в более легком прощании, потому что ситуация с Джексоном истощила его силы, а их понадобится еще много на разговоры со всей стаей. Так что да, он выбирает следующим Питера. Это немного странно, потому что Питер никогда ни с кем наедине не остается, но Стайлз потратил неделю на план и вот Хейл забирает его с приема доктора, так как вся остальная стая занята. - Это больно? – спрашивает Стайлз, зная, что Питер поймет, о чем идет речь. – Как в Гарри Поттере? «Быстрее и легче, чем просто заснуть»? Питер долго ничего не говорит. К тому моменту, когда он все-таки открывает рот, Стайлз уже не надеется услышать ответ: - Ничего не могу сказать, но твоя боль действительно уйдет. Ты снова будешь здоровым. Не то, что Стайлз ожидает услышать, но хоть что-то. Стайлз уже и не помнит, какого это – когда ничего не причиняет боль. - Но это отличается от моего случая, я ведь не был окончательно мертв. У тебя все будет по-другому, - продолжает Питер, и Стайлз благодарен за такой спокойный тон. Стая не любит говорить о факте, что Стайлз собирается вскоре покинуть их, а Питер готов говорить об этом. – Я думаю, что когда ты уйдешь, это будет похоже на отдых, в месте, которое будет лучше этого, где ты сможешь увидеть свою маму снова и ждать, пока остальная часть стаи присоединиться к тебе. - Ты ведь будешь приглядывать за ними, когда меня не станет? Проследи, чтобы они не делали ничего глупого без меня, - Стайлз сильно волнуется об этом, потому что он любит стаю больше, чем кого-либо, а у них было мало здравого смысла. У Питера могло быть темное прошлое, но Стайлз видит, как Хейл-старший сейчас заботится о стае, даже если он пытается скрыть это под слоем надменности и презрения. Они сворачивают с дороги, и Питер останавливает машину, выходя, чтобы помочь встать Стайлзу, без слов. Он открывает дверь и практически выносит Стайлза из машины, потому что он, как обычно, довольно слаб. - Я обещаю тебе, Стайлз, я сделаю все, что в моих силах, чтобы позаботиться о них для тебя, - обещает Питер, когда они уже стоят на пороге, пока никто еще не заметил, что они прибыли. - Спасибо, но, пожалуйста, позволь и им заботиться о тебе, - говорит Стайлз, чувствуя, как какая-то тяжесть уходит с его сердца. – Я оставляю их на тебя и тебя на них. Присматривайте друг за дружкой. Питер, кажется, все же готов заплакать, но он быстро протирает глаза, когда Лидия входит в комнату и включает свет, замечая на пороге Стайлза. Стилински и Питер обмениваются взглядами, зная, что все, что надо было сказать, сказано, и это конец. Они достигли понимания. *** - Не разбивай Скотту сердце, - так Стайлз начинает свое прощание с Эллисон, потому что они, может, и были несколько ближе, но прежде всего она девушка его лучшего друга. Это – та причина, по которой она присоединилась к стае, хотя она и просто могла бы стать полноценным членом стаи, все же обычно это приписывали ее отношениям со Скоттом. Их запрещенная любовь не такая уж и запрещенная теперь. И Эллисон причинила Скотту такую боль, которую он никогда не причинял ей. Она когда-то пыталась убить их всех, и потребовалось много времени, чтобы простить ее и вновь суметь ей доверять. Стайлз не волнуется о том, что Скотт что-то сделает Эллисон, но вот если она, в конце концов, решит, что это все не ее и уйдет, это просто убьет его друга. Она отвечает ему удивленным и немного обиженным взглядом, как будто она даже в теории никогда этого не сделает. - Я никогда не сделала бы ничего, что бы принесло Скотту боль, - спорит она, и Стайлз уверен, что, не будь он болен и при смерти, ее слова звучали бы более злобно. Ему все равно. - Сейчас нет, но Эллисон, в тебе борются две стороны, сейчас ты склоняешься в нашу сторону, но так не будет всегда. В итоге, ты должна будешь выбрать окончательно. Похоже, что она хочет возразить, но он просто смотрит на нее и продолжает: - Ты в стае, и всегда будешь ее частью, но это не значит, что когда-нибудь ты просто можешь решить, что семья тебе нужнее, и вновь стать Охотником. - И даже если ты примешь подобное решение, я знаю, что ты будешь следовать Кодексу, так что мне не придется волноваться. Я просто хочу быть уверен: что бы ты ни выбрала, это не повлияет на Скотта. Эллисон долго молчит, потом она просто начинает плакать и берет Стайлза за руку. Они стоят возле дома, после небольшой прогулки, так как Стилински нужен был свежий воздух. Они всего лишь прошлись вокруг дома, потому что дальше парень идти не мог, и вот он остановился и прощается с девушкой. Он говорит «прощай» под открытым небом, где Эллисон всегда чувствует себя более свободной. И она ценит это, потому что в некотором смысле подобным поступком он показывает, что поддержит любое ее решение в будущем. Она очень благодарна ему за это. Девушка волновалась, что потом ее будет преследовать неодобрение Стайлза, словно призрак, потому что когда-нибудь ей все же придется покинуть стаю. - Спасибо, - шепчет она, и он затягивает ее в объятья, в то время как девушка вновь плачет. Это прощание вышло легким, так как ему не пришлось ничего спрашивать, просто сказать ей, что она свободна в выборе своего будущего. Он не хочет быть призраком, преследующим ее, он хочет быть доброй памятью, той, которая сможет дать ей силу, когда придет время принимать трудное решение. *** Лидия знает, что делает Стайлз. Три человека уже вычеркнуты из его списка, но она знает уже с того момента, как парень попрощался с Джексоном. Она успокаивала Джексона, когда ночью тот снова заплакал. Лидия плакала вместе с ним, даже учитывая, что ей еще не пришлось прощаться. Она ждет своей очереди и знает, что ждать не очень долго. Ее родители не знают, как справиться с этим. Они знают, что один из ее друзей умирает от рака, весь город знает, что сын Шерифа умирает, но они не знают, как справиться с этим. Ее отец покупает все больше вещей, и хотя раньше девушка бы с радостью принимала подарки, теперь Лидию мутит от одного их вида. Она даже не открывает сумки, которые он поставил в ее комнате, просто запихивает в дальнюю часть шкафа. Раньше, когда он просто пытался купить ее привязанность – это было неправильно, сейчас – больно. Она хочет поговорить со Стайлзом, но знает, что не может. Поэтому она говорит с Эллисон, потому что она ее лучшая подруга. Лидия не уверена, кто кого поддерживает после ночи прощания Стайлза с Эллисон, потому что они обе плачут. Лидия все еще не уверена, что она сделает, когда придет ее очередь. *** На следующей неделе Стайлз прощается с Айзеком. Удивительно, но это не так трудно, скорее всего, потому что у него с Айзеком не было никаких проблем, кроме того короткого пассивно-агрессивного соревнования за Скотта. Но это было давно, и их отношения так бы и оставались гладкими, если бы он не умирал. Все вертится вокруг этого, не так ли? Стайлз уже ничего не может делать, не вспоминая, что да, он умирает. Каждый день конец все ближе, и он может чувствовать, как петля затягивается вокруг его шеи, затрудняя дыхание. Иногда он волнуется, что у него может случится приступ паники, но в последнее время ему лучше. Каждый раз, когда он с кем-то прощается, петля словно немного ослабляется. Так что он продолжает свои прощания, несмотря на то, как сложно ему начинать разговор. Но так или иначе он всегда справляется. Вместе они возвращаются к Скотту. Стайлз думает, что это хороший способ попрощаться с Айзеком, а также найти способ позаботиться о Скотте, даже когда сам Стилински уже покинет этот мир. Айзек же не соглашается, что это лучший выход: - Я не могу занять твое место. Ты его лучший друг, всегда им был, и я… я просто не могу тебя заменить, потому что ты умрешь. Я не могу сделать это, Стайлз. Это несправедливо по отношению к тебе и к нему, да даже мне. Я не могу быть тобой, никто не может быть тобой, твои кроссовки слишком большие для всех нас. Стайлз усмехается, он никогда не думал, что его будут описывать посредством его большой обуви, но он быстро успокаивается, когда понимает, как расстраивается Айзек. - Нет, я не это имел в виду. Я не хочу, чтобы ты заменял меня, я знаю, что это глупая затея. Я просто хочу, чтобы ты знал, что, когда я уйду, Скотт скорее всего пойдет к тебе, и ты должен быть готов принять его боль. - Я не говорю быть мной, я говорю тебе стать тем, кому Скотт смог бы доверять. Скотт заботится о тебе, и я не хочу, чтобы ты думал, что я не желал этого. Я хочу, чтобы вы, парни, шли дальше, завели себе море новых друзей и просто жили. Прожить жизнь – вот лучшее, что вы все можете сделать для меня и для себя. Можешь сделать это? Айзек всхлипывает, тихо плача. Весь этот разговор тихо прошел в комнате Стайлза, ведь внизу сидят оборотни с супер слухом. Сегодня у Стайлза плохой день, и он не может встать с кровати, лихорадка терзала его всю ночь. Поэтому весь день с ним кто-то есть, и парень воспользовался случаем, когда Айзек сменил Лидию. - Обещаю. - Хорошо, потому что у тебя впереди слишком много времени, чтобы впустую тратить его на вину передо мной, мол, «я жив, а он нет». Так случается, и если я могу это признать, то и ты тоже сможешь, потому что все равно ты имеешь право быть здоровым, жить и быть лучшим другом Скотта. - Спасибо. Я люблю тебя. До свидания, - говорит Айзек, и Стайлз тоже начинает плакать, потому что он осознает, что Айзек и вправду его понимает. Понимает и то, что у Стайлза не хватает сил сказать. Они тихо отдыхают, пока Айзек не сменяется Дереком, но к тому моменту Стайлз уже погружается в мирный сон. Это самый спокойный сон, который был у него за несколько дней, так что, когда он просыпается, у него нет температуры. Дерек уже ушел, но Стайлз знает, что он правильно поступает, прощаясь со всеми. Это постепенно исцеляет не его тело, но его душу. *** - Я умираю, - говорит Стайлз Лидии где-то через неделю после разговора с Айзеком. Сейчас февраль, и земля медленно прогревается, в то время как Стилински становится все более слабым. – Я умираю, - повторяет он, когда она смотрит на него широко распахнутыми глазами, которые медленно заполняются слезами. – Мне семнадцать, и я умираю. - Я знаю, - шепчет она, сдерживая слезы. И да, он все еще думает, что она прекрасна, хоть теперь и как сестра. – Я знаю, Стайлз. - Хорошо, - говорит он ей, потому что есть человек, с которым он должен быть абсолютно честным, и это –Лидия Мартин. – Это скоро произойдет, так что ты должна приготовиться. Лидия плачет дольше, чем когда думала, что Джексон погиб. - Пожалуйста, Стайлз, - ее голос срывается, а тушь размазывается по щекам. – У тебя еще есть время. - Лидия, - отвечает он и максимально нежно упрекает голосом ее за такие слова. – Я умираю. Это не то, что мы можем как-то отложить. - Хотя бы на чуть-чуть? – умоляет девушка, ложась рядом со Стайлзом на постель и кладя голову ему на плечо. Ее слезы делают ткань рубашки парня мокрой. – Я не могу позволить тебе уйти, пожалуйста, только не сейчас. Стайлз молчит, просто позволяя Лидии плакать и немного взять себя в руки. Это дает время парню, чтобы привести мысли в порядок, потому что он знал, что должен быть сильным, но он все еще не готов. Впрочем, он никогда и ни к чему не готов, если дело касается Лидии Мартин. - Поэтому мы должны поговорить сейчас, потому что когда время придет, стая будет нуждаться в тебе более, чем когда-либо еще. Питер пообещал, что будет заботиться о стае, но ты же знаешь его, он многое «пропустит мимо ушей». Ты должна быть с ними и помочь ему. Стайлз знает, что просит многого, знает, что просит оплакать его, пока он еще жив, чтобы потом, когда он все-таки умрет, она смогла бы стать якорем для остальной стаи, но также он знает, что она сможет сделать это. Лидия намного сильнее, нежели думает сама. Кроме того, она единственная, кому парень может доверить такую миссию, и быть уверенным, что все будет выполнено на все сто процентов. Конечно, и другие могли бы попробовать, но он ни в ком не был так уверен, как в Лидии. - И когда меня не станет, всякие расследования перейдут на тебя. Я знаю, что ты сможешь справиться, но если появятся проблемы, обращайся к Эллисон. Она будет тебе хорошей помощницей. - Это несправедливо. Первый раз эти слова произнесены вслух. Стайлз думает об этом еще с сентября, когда впервые услышал о своей болезни. Теперь эти слова отдаются в его теле усталостью, а не яростью. Он так устал от всего этого, он устал даже от того, что все время уставал. Конечно, он не до конца уверен, имеет ли Лидия ввиду его смерть под несправедливостью, или то, что он перекидывает все свои обязанности на ее плечи. Результат один. - Жизнь вообще несправедливая штука. Иногда она конкретно нас нагибает, но мы должны идти дальше и приложить все усилия, чтобы жить как можно лучше, – говорит он ей, поглаживая рыжие пряди. – И я, конечно, поступаю несправедливо, прося тебя позаботиться о стае, но я в любом случае прошу. Потому что тебе это тоже нужно. Долгое время они лежали в тишине, Стайлз позволил нескольким слезинкам спуститься с ресниц на щеки, но главным образом он просто успокаивает рыдающую Лидию. Когда она берет себя в руки, она не симпатична. Тушь размыта по щекам от слез, волосы в беспорядке, но она снова держит ситуацию под контролем. Она является самой собой и невероятно красивой для Стайлза. - Ты самый красивый и умный человек, которого я когда-либо встречал, и если мне нужно будет доказательство того, что стая пройдет через все это, то им будешь ты. Помнишь, что я сказал тебе как-то раз? Смерть забирает всех вокруг, но не тебя, - Лидия вздрагивает от воспоминания этого болезненного разговора и такой же неприятной правды. – Ну, мне нужно, чтобы ты оставалась сильной, позаботься о них, как только я не смогу этого делать. - Обещаю. Я приложу все усилия, чтобы пройти через это, - голос Лидии не дрожит, и она больше не шепчет. Он смотрит на нее, проверяя в порядке ли она, и затем кивает, прикрывая глаза. - Спасибо. Я люблю тебя, Лидия, всегда любил, и рад, что ты здесь. Они больше ничего не говорят, просто наслаждаются покоем в обществе друг друга. В какой-то момент они засыпают, и когда Эллисон находит их, она понимает, что еще одно имя вычеркнуто из списка Стайлза по следам туши на щеках подруги. Она снимает их на камеру, когда во сне Стайлз сворачивается в клубочек. Она знает, что когда-нибудь Лидия захочет увидеть это фото. *** Скотт, тот, для кого не надо быть сильным, которого не надо ни о чем просить. Они всегда понимали друг друга с полувзгляда, всегда знали, чего хотят друг от друга. Так Стайлз собирается при разговоре с ним отпустить себя. Они проводят вместе много времени перед днем Святого Валентина, составляя план, как бы удивить остальных. Это первый Валентинов день, который Стайлз действительно празднует, все же он последний в его жизни. У него есть гениальный план. Дерек понятия не имеет, что этот четверг отличается от всех остальных. Но сначала он собирается провести день со Скоттом. - Я зол, - говорит Стайлз неожиданно, после того, как они закончили играть. – Я правда-правда зол, все так несправедливо. Мне всего лишь семнадцать, я не должен умирать! Скотт кладет джойстик на пол и поворачивается лицом к другу: - Я знаю. - Все время. Иногда я лежу с открытыми глазами и могу лишь думать о том, как все несправедливо. Но не могу сказать это вслух, потому что не могу сказать об этом каждому. Я не могу сообщить им, насколько я зол. - Я знаю. Я тоже зол, - говорит Скотт и заставляет Стайлза действительно почувствовать себя лучше. Скотт не самый яркий мелок в коробочке, но он понимает Стайлза. Он знает, что Стайлз хочет услышать, что он почувствует от тех или иных слов. Ликан всегда знает, насколько его друг сердит, но нуждается в словесном подтверждении. Стайлз смахивает слезы, грозящиеся скатиться на щёки. - Я боюсь. Я не хочу умирать. Я хочу получить высшее образование и поступить в колледж, жениться на Дереке и усыновить маленьких детишек-оборотней. У меня была целая жизнь, и она просто исчезла, и теперь я боюсь. Боюсь смерти. Скотт не знает, как ответить на это, так что делает единственную возможную вещь: он добирается до Стайлза и крепко обнимает его. Они плачут вместе так, как не плакали с момента, когда Скотт только узнал о болезни друга. Они прощаются уже месяцами, с тех октябрьских выходных. Стайлзу не надо больше ничего говорить, Скотт уже понял, что его друг не до конца смирился со всей этой ситуацией. Так как жесты всегда имели больше значения для них, нежели слова, Стайлзу фактически не надо было говорить «прощай» своему лучшему другу. Скотт уже знает все, что нужно. Они просто должны разделить этот момент, выдержать испытание судьбы, а потом, высушив слезы на щеках, вернуться к видеоиграм и плетению интриг, потому что такие они есть. *** Это «прощай» произносится неделю спустя, когда шериф заходит проверить сына перед сном. Стайлз останавливает его, хватая отца за рукав, как он делал, будучи маленьким и выпрашивая очередную сказку. - Папа? – спрашивает он, словно ему шесть лет. - Да, Стайлз? – отвечает шериф, в его голосе страх, он напряженно садится на постель. Единственный источник света за его спиной отбрасывает тень на усталое лицо. Стайлз хочет остановиться, отступить, но не может. Он обязан попрощаться, он чувствует, как его время ускользает песком сквозь пальцы. Он знает, что у него не так уж много времени в запасе. - Я люблю тебя. Я очень тебя люблю и не хочу оставлять, не хочу, - тараторит он так, как делал всегда. Это заставляет шерифа улыбнуться сквозь слезы. – Если бы я мог, я бы остался здесь, с тобой, навсегда, но не могу. Его папа теперь рыдает, большие, крупные слезы, словно змеи, спускаются по его щекам. Он издает странные звуки, словно хочет кричать, но не может освободить этот крик. Мужчина не может позволить себе закричать, потому что если он позволит, то уже не сможет остановиться. Это разрывает сердце Стайлзу на еще большее количество частиц, нежели раньше. - Я знаю, сынок. Я очень люблю тебя и больше чем что-либо желаю лишь твоего спасения, - удается сказать мужчине через слезы, делая паузы для задержки дыхания. – Я хотел бы поселить тебя в месте, где ты сможешь быть в безопасности, счастливый и здоровый и так до тех пор, пока не станешь старым, и твоя кожа не посереет. - Папа, когда я умру, я хочу, чтобы ты продолжал жить. Ты не можешь просто закрыться в себе, ты должен жить. Продолжай общаться со стаей, присмотри за ними. Им нужен кто-то взрослый, - говорит Стайлз с отчаянием в голосе. Он больше боится за реакцию на его смерть отца, нежели саму смерть, несмотря на то, что сказал Скотту. Он отчаянно хочет защитить своего отца от одиночества, и он даже знает, как сделать это. У него есть стая, которая будет нуждаться в сильной руке, когда он уйдет. И у него есть отец, который будет совершенно один, отец, которому нужен кто-то, о ком он смог бы заботиться, чтобы сохранить рассудок. Стайлз может дать их друг другу, даже если часть его похожа на маленького ребенка и хочет разделить понятия «папа» и «стая», ревностно охраняя каждого. - Стайлз… - шериф задыхается, он больше не может говорить, у него нет слов. Стайлз продолжает: - Пожалуйста, папа. Вы нужны друг другу, а я буду с мамой. Тебе не надо будет больше обо мне волноваться, но они будут хватать проблемы всех видов. Ты знаешь, что так и будет. Его отец немного пришел в себя, но только настолько, чтобы не задыхаться от рыданий. Слезы просто текут без спецэффектов. И это даже хуже, потому что Стайлз знает, что не может остановить эти слезы, что это максимум его папы. - Стайлз, ты мой сын. Я держал тебя на руках, когда ты только появился на свет, уже крича на мир. Я любил тебя еще задолго до этого, - его голос срывается, и он вновь плачет, прежде чем продолжить. – Раньше даже, чем ты первый раз вздохнул. Я не могу, не могу заменить тебя. В независимости от того, насколько сильно им кто-то понадобится или как сильно я буду заботиться о них, ты всегда будешь моим ребенком, моим сыном. Я не могу забыть про это. Я никогда не смогу тебя отпустить. Именно поэтому Стайлз должен сделать это, должен прекратить этот спор. Поскольку в противном случае его папа потратит оставшуюся жизнь, утопая в алкоголе и воспоминаниях о жене и сыне. - Папа, я знаю. Я знаю, что ты любишь меня. Знаю, что я – твой сын, что у нас всегда будет особенная связь. Но тот факт, что я должен покинуть тебя, не означает, что ты должен пойти со мной. И я знаю тебя. Ты нуждаешься в ком-то, о ком смог бы заботиться. Стая может дать тебе это, они нуждаются в тебе так же, как и ты в них. И это будет связь со мной, понимаешь? Поэтому, пожалуйста, папа, пожалуйста. Стайлз ненавидит это, ненавидит эту вину в глазах отца, но он знает, что в конце это будет для его же пользы. Они молчат какое-то время, а потом шериф тяжело вздыхает и целует Стайлза в лоб: - Я попробую ради тебя. Я попытаюсь жить дальше и заботиться о них. - Это все, о чем я прошу. Я люблю тебя, папа, я всегда буду тебя любить, несмотря ни на что. Его отец не уходит до тех пор, пока Стайлз не засыпает, он просто сидит на кровати и поглаживает сына по коротким волосам, как когда-то давно, пока парень не погружается в сон, убаюканный нежными прикосновениями. Тогда шериф встает и выходит из комнаты, крепко запирая за собой дверь, чтобы не разбудить ненароком Стайлза. Он спускается и просто падает на диван. Он кричит в подушку. Из-за тоски, гнева, отчаяния и больше всего от горя. Просто освобождает все, что накопилось за эти долгие недели болезни его сына, а возможно, и с того момента, как умерла его жена. И это еще хуже чем слезы в комнате Стайлза, потому что сейчас он совсем не сдерживает себя. Он плачет и кричит до тех пор, пока его легкие не загораются болью и не начинает кружиться голова. В конце концов, слезы просто кончились. Он немного удивлен тому ощущению, словно он никогда и не переставал оплакивать свою жену. И теперь его глаза уже не будут сухими. Он с тоской смотрит на кухню, где держит бутылочку виски, прежде чем понимает, куда смотрит. Мысль о том, чтобы снова запить, заставляет его чувствовать себя отвратительным. Он встает, несколько ободренный своей целью, обходит все тайники и сливает алкоголь в канализацию. Он отказывается от подобной опоры в жизни. Он не хочет, чтобы алкоголь украл у него оставшееся с сыном время. Или чтобы он мешал исполнению просьбы Стайлза. *** С улиц потихоньку уходит февраль, и только тогда Стайлз набирается достаточно смелости, чтобы сказать свое последнее «прощай». Он не знает, является ли это «прощай» самым важным, но точно не менее важным, чем Скотту и папе. Парень уверен, что если он не завершит этот болезненный процесс, то Дерек вернется к тому полудикому состоянию неприятия эмоций, в котором находился, когда они встретились в первый раз. А возможно, все станет еще хуже. И Стайлз правда-правда не хочет, чтобы это произошло. Не только потому, что это была бы его ошибка, но также потому, что хочет, чтобы Дерек был счастлив. Больше, чем чего-либо, он хочет, чтобы Дерек был счастлив, даже если и без Стайлза. Так что он должен попрощаться с Дереком, должен позволить ему продолжить путь. Он заводит этот разговор, когда они сидят в лесу, завернутые в одеяло, и наблюдают за звездами. Другие возражали против такой ночной посиделки, но Стайлз был довольно упрям в данном вопросе. Кроме того, Дерек сидит вместе с ним, чтобы удостовериться, что Стилински не мерзнет и ему не становится хуже. Возможно, никто еще не понимает этого, но счет Стайлза идет уже не на недели, а на дни. И довольно скоро этот счет перейдет на часы. - Я люблю тебя, Дерек, - говорит он, склоняя голову на грудь ликана и наблюдая, как рассеивается в воздухе его дыхание. – Надеюсь, ты знаешь об этом. - Знаю, - говорит Дерек. – Я тоже тебя люблю. Это заставляет Стайлза улыбнуться, потому что он не ожидал, что Дерек сможет произнести это вслух, пока Стилински еще жив. Странное тепло распространяется по телу подростка. - Я знаю, - говорит Стайлз, - я хочу, чтобы ты продолжал свой путь после того, как я с него сойду. Найди кого-то еще, кого ты полюбишь, кто сделает тебя счастливым, кто поможет тебе руководить стаей. Дерек словно стекленеет, его тело напрягается. - Что? – он почти задыхается, как будто Стайлз предложил что-то совершенно невероятное. - Дерек, ты молод, у тебе еще целая жизнь впереди. Ты должен идти дальше, понять, что у живых потребностей намного больше, чем у мертвых. Да, ты потерял много близких, слишком много, но есть другие, там, в будущем, у которых есть шанс полюбить тебя. Он не отвечает, и Стайлз уверен, что он пытается не заплакать, прижимая парня к себе. - Ты не можешь винить себя в этом. Я заболел, это не твоя ошибка. Это не имеет к тебе никакого отношения, такое случается. И да, это пиздец несправедливо и трагично, но это происходит. ТЫ просто должен справиться с этим и жить своей жизнью. - Поэтому обещай мне, что будешь идти дальше, Дерек. Обещай, что не вернешься в то состояние, в котором был, без стаи, всеми оставленный. Даже если я уйду, ты больше не будешь один, у тебя все еще есть твоя стая. Просто обещай мне, что ты продолжишь жить. - Обещаю, - слова кажутся насильно выпихнутыми сквозь губы, но Стайлз не собирается спорить с ним. Он знает, сколько Дереку стоит сказать эти слова сейчас. Знает, сколько сил потребуется ему, чтобы исполнить данное обещание. - Ловлю тебя на слове. Они сидят вместе еще долго, наслаждаясь компанией друг друга и темным, ночным небом. Наконец, за ними приезжает Эллисон, потому что Стайлза отпустили всего на час, а прошло уже два. Время идти. Стайлз не оправдывается, он просто говорит, что так надо. *** Когда Стайлз просыпается в тот день, он уже знает, что это конец. Он может чувствовать его. Это знание так или иначе дает ему силы встать и поприветствовать своих любимых. Это первый теплый и погожий день в этом году. Первый день обманчивой весны, и Стайлзу нравится это. Весна всегда была его любимым сезоном, и он рад, что сможет в последний раз прочувствовать ее, прежде чем уйдет. Он ест на завтрак больше, чем обычно, и это заставляет шерифа улыбнуться и немного расслабиться Дерека. Стайлз улыбается, говорит так много, как может, потому что ему нравится, когда его стая не хандрит. Он хочет, чтобы его помнили как человека счастливого, болтливого и энергичного, хочет, чтобы они запомнили его последний день, который действительно был хорошим. После завтрака показывается остальная часть стаи. Они проводят большую часть утра просто болтаясь по логову, играя в приставку, читая книги и разговаривая. Разговор не стихает ни на минуту. Стайлз в течение дня понимает, как много он еще хочет сказать, но у него нет времени на это. Он рад, что успел хотя бы попрощаться со всеми. Он сказал все, что было действительно важно, остальное не имеет значения. Во время обеда он фактически заставляет Дерека дважды засмеяться, и думает, что сегодня, возможно, лучший день в его жизни, и он рад, что время остановится для него именно сегодня, ведь таким образом он сможет навсегда остаться в этом дне. Другие замечают, насколько он устал, хотя он и пытался это скрыть, просто Стайлз знает, что когда он заснет в следующий раз, уже не сможет проснуться. Он просто знает это. Но после обеда он сдается, он понимает, что это место, которому он принадлежит и что пришло ему время заснуть. Он ложится на диван, укладывает голову на колени Дерека и ноги на колени папе. Скотт сидит прямо на полу рядом с ним, и Эллисон кладет свою голову ему на плечо. Лидия и Джексон свернулись в глубоком кресле, в то время как Айзек занял второй диван. Питер сидит в углу, следя за всеми, и слегка кивает Стайлзу, замечая его взгляд. По телевизору идет какое-то кино, но оно не стоит и капли внимания. - Я люблю вас всех, - бормочет Стайлз, достаточно громко, чтобы и люди его услышали. Они тихо смеются, и Дерек мягко гладит парня по волосам. И Стайлз чувствует себя настолько прекрасно, что просто медленно проваливается в сон. Остальные продолжают тихо переговариваться, все еще не уделяя внимания кино. Сердце Стайлза продолжает размеренно биться, и именно на этом сосредоточили внимание все оборотни в комнате. И потом, спустя примерно двадцать минут, стук прекращается. Тишина ударяет обухом по голове, и все резко оборачиваются к Стайлзу. Это подсказало людям, что что-то не так, а слезы сказали им, что именно. Тело Стайлза – все что осталось, с его рукой, лежащей под щекой и робкой улыбкой на лице. Он выглядит спокойным, более мирным, чем все прошедшие месяцы, но всё равно все рыдают. Дерек поднимает Стайлза на руки и прижимает к себе, слегка укачивая. Лицо шерифа потеряло всякие краски, его руки сжались так, что побелели суставы. Эллисон уткнулась в волосы Скотта и тихо плакала, в то время, как он рыдал у нее на груди. Джексон рыдает, а Лидия обнимает его, а Айзек еще не до конца принимает ситуацию. Питер же сидит в углу и наблюдает за ними, скрывая дыру внутри, которая образовалась после смерти Стайлза. *** Похороны провели всего несколько дней спустя, все точно по инструкции Стайлза. Пришло намного больше людей, чем ожидал бы Стилински, но Стайлз никогда и не понимал, какой эффект производил на людей. Кажется, процесс тянется несколько часов, но вот гроб опускают в землю и первая земля падает на деревянную поверхность. Надгробный камень – черный гранит и минимализм. На нем только его имя со Стайлзом в скобках между первым и вторым и дата его рождения и смерти. Внизу вырезан волк, потому что это то, что просил Стайлз, и никто не знал об этом, пока не увидел готовое надгробие. Никто не может долго смотреть на гранитный камень и засыпанную свежей землей могилу, видимую даже через море цветов. В итоге на кладбище осталась только стая, даже шериф ушел, потому что Мелисса забрала его. Они все встретятся в доме Стилински позже, но прямо сейчас мысль о возращении домой, где все напоминало о Стайлзе, была слишком болезненной. Поэтому они стоят вместе над его могилой, как будто маленькая его часть еще с ними. Только после того, как солнце закатилось за горизонт, они уезжают группой и возвращаются в последнее место, где чувствовали себя как дома, последнее место, которое Стайлз наполнил своим присутствием. Следующие несколько недель и дня не проходит, чтобы кто-нибудь из стаи не пришел к Стайлзу. Когда недели перетекают в месяцы проскальзывает уже один или два дня, когда никто не посещает кладбище. Эти дни не заметны, так как именно в них стая возвращается в повседневную жизнь. А так как месяцы перетекают в годы, могила Стайлза становится местом сбора для особых случаев. Свадьбы, дни рождения, праздники не проходят без посещения могилы Стайлза. Не вся стая может присутствовать каждый раз, но два раза в год они собираются все вместе. Один – день рождения Стайлза, даже при том, что он никогда не любил его праздновать. А второй раз – на годовщину его смерти, повод намного более мрачный. В этот день они рассказывают истории, рассказчикам требуется много времени на исцеление прежде, чем они смогут их озвучить. Истории о мальчике, который бегал с волками.