Дороги Бездны

      Приём окончен; можно наконец сбросить с лица надоевшую маску безупречной маленькой императрицы и побыть просто Эмили. Лорд-регент – конечно, не имеющий никакого отношения к Берроузу – занимается всеми неинтересными, но важными для Империи делами вместо неё. Эмили уверена, что лорд-регент Лексли не замышляет ничего дурного, потому что есть лорд-протектор Корво, просто Корво, который даже без своего титула и привилегий спас их всех.       Корво не позволит ничему дурному случиться.       Эмили знает это.       Неудобная тяжёлая брошка первой отправляется на стол – Эмили бросает её, но промахивается, и маленькое украшение в виде чайки с глухим стуком падает на пол. Эмили раздражённо смотрит на неё, но всё-таки решает поднять.       И внезапно ощущает, как всё вокруг изменилось.       От этого места веет морской прохладой: на самом деле, даже не морской, у моря совсем иначе, у моря – обычно, чуть-чуть холоднее и очень ветрено, а здесь нет ни ветра, ни брызг, ни криков чаек, только разверзшаяся Пустота.       Пустота съела очертания комнаты, оставив только кусочек пола, висящий над ним стол и застывшую в воздухе брошку. Вокруг – бесконечная синева, в которой разбросаны камни, капли, колонны, целые здания... целые миры, - думает юная Колдуин.       Эмили уже почти не страшно смотреть вниз, почти-почти не страшно, это отличный повод для гордости, и она с любопытством заглядывает за край: в Пустоте под ней плывёт целый кит, далеко, так далеко, что можно...       ...рукой дотянуться.       Бездна рушится навстречу, на мгновение перевернув мир; Эмили вскрикивает от неожиданности и подаётся назад.       - Не бойся, Эмили, - вкрадчиво-мягко говорит голос, - падать страшно только в первый раз.       Ей стыдно за то, что она испугалась, и вдвойне стыдно за то, что позволила себе показать это. Она императрица, в конце концов; её столько лет учили собственному идеальному образу...       ...Но имеет ли это значение здесь?       Стыд растворяется в лазурном мареве, и страх уходит, позабытый и откровенно лишний. Эмили помнит, как только здесь могла плакать о матери – здесь слёзы не были слабостью, здесь слёзы не были постыдны, и здесь никто не мог их увидеть; Эмили помнит, как могла здесь часами рассматривать висящие в пустоте камни и глядеть на плывущих в никуда китов и застывших в полёте птиц; Эмили помнит тихий голос, который никогда не злился, не льстил и не врал, который был ей защитой и утешением тогда, когда даже Корво был бессилен.       - Я так рада тебя видеть, - Эмили счастливо улыбается, и ей кажется, что человек в потрёпанной кожаной куртке с чёрными поблескивающими глазами чуть улыбается в ответ. – Почему ты так давно не появлялся? Мы всё-таки сумели всё исправить, вот увидишь, Империя станет ещё лучше, чем раньше...       - Раньше было плохо? – Чужой оказывается чуть ближе. Эмили озадаченно склоняет голову набок.       - До того, как всё началось?       Ей не хочется лишний раз говорить "...как убили маму", хотя каждый высокий лорд и уж тем более – леди считали своим первейшим долгом как-нибудь затронуть эту тему и высказать свои искренние соболезнования. Эмили научилась превосходно улыбаться в ответ и благодарить самыми вычурно-изысканными фразами, в которых бы не заподозрил подвоха никто, кроме мамы. И, может быть, Корво.       Но Корво всё понимает, а мамы больше нет. Эмили научилась быть сильной. Ей хочется быть сильной, как Корво, сумевший бросить вызов всему Дануоллу вопреки обвинению властей – Корво справился, значит, и она сможет.       - До того было не очень плохо, - честно говорит Эмили. – Но дело ведь не в том, что было не очень плохо, а в том, что теперь будет лучше. Помнишь, ты ведь сам рассказывал – ты видишь Золотой Век?       В том, что именно из себя представляет Золотой Век, Эмили не очень уверена, и поэтому даже с Корво об этом не говорит, потому что не хочет оказаться в неловком положении человека, который говорит очевидные глупости. Но здесь это не имеет значения, да и она твёрдо знает, что Золотой Век – это прогресс технологический и прогресс духовный, а разве это может быть плохо?       Чужой издаёт тихий смешок.       - Когда-нибудь я расскажу тебе про Розберроу и его встречу с Антоном Соколовым. Тебе будет интересно.       - Расскажи сейчас, - предлагает Эмили. Истории Чужого не бывают неинтересными никогда.       - Сейчас я расскажу тебе другую историю, милая Эмили, - качает он головой. – Историю о предательстве и раскаянии, сожалении и искуплении. В чём заключается искупление, Эмили? В непрерывных мечтах о мести за решеткой Колдриджа? В священной боли и страдании? В смерти? В наказании? В прощении? В забвении?       Эмили держит в мыслях каждый предложенный вариант, но мгновенно решить не может.       - В исправлении ошибок, - наконец твёрдо говорит Эмили Колдуин, императрица Островов, и встречается взглядом с чёрными глазами Чужого, в которых отражается Бездна. – Верно? Иначе это просто ложь, оправдание...       - Усталость, - подсказывает Чужой, и его очертания размывает незримым и неощутимым ветром. Тихий шёпот звучит у самого её плеча: - Тебе решать, милая Эмили.       Когда она оборачивается, там, где кончается ценное лакированное дерево пола её комнаты, Бездна выстраивает мост – из обломков камней, из обрывков ткани, впереди виден и гигантский изогнутый хребет. Китовый, - догадывается Эмили.       Так Бездна водит её по своему лабиринту, играя в непонятную игру без правил: Эмили бежит по соткавшейся для неё дороге, исследуя самые странные и невиданные места. Она никогда не знает, куда приведёт новый мост. Иногда в конце ждёт Чужой и рассказывает ей истории, и истории одновременно с тем, как он говорит, становятся былью.       Иногда там оказывается Пустота – дважды Эмили едва успевала остановиться, а один раз всё-таки сорвалась, но испугалась только проснувшись в своей кровати. Боялась она отнюдь не падения – того, что больше Бездна её не примет.       Сейчас ей это кажется очень глупым.       Никто не зовёт её и не заставляет следовать по выстроенному пути, но сама возможность выбора уже является приглашением. Эмили считает, что заставлять кого-то звать или просить дважды – не просто дурной тон, но почти оскорбление. Она всегда проходит дороги Бездны до конца и ни разу не пожалела, даже когда по ту сторону оказался самый страшный кошмар в её жизни.       Она идёт – вначале быстро, но туфли предательски скользят, и Эмили на миг жалеет – вот бы ей охотничьи ботинки... приходится сбавить шаг, иногда даже обдумывать, куда лучше поставить ногу, чтобы не соскользнуть в безграничность синевы. Мост превращается в своего рода головоломку, даже один раз переворачивается – Эмили испытывает странный искренний восторг, когда Бездна легко поддерживает её, идущую вниз головой по застывшим в безвременьи обломкам, и задумывается: а может быть, это весь остальной мир перевёрнут, а она видит его правильно?       От таких мыслей никогда не избавиться, пока можешь пройти в Бездну.       Когда она наконец добирается до конца и триумфально оглядывается, чтобы оценить весь пройденный путь, позади оказывается только кладбище. И это место она узнала бы из тысячи: беседку из белого камня с небольшим постаментом, на котором высечена короткая надпись.       Эмили чувствует, как возвращаются блеклые краски её мира, как с вдохом приходит аромат опавших листьев и шелест ветра, и понимает – Бездна привела её сюда, но это настоящий мир и настоящая могила Джессамины Колдуин.       У могилы на коленях стоит человек, и Эмили не узнаёт его в первый десяток секунд: всматривается осторожно, перебирая в памяти лица высоких лордов, не понимая, кто он и как сумел пройти через караул стражи...       А потом узнаёт – резким росчерком клинка поперёк воспоминаний.       Что есть искупление?..       Убийца её матери оборачивается – так же резко и быстро, как и когда наносил удар, и поднимается на ноги. Эмили понимает, что стоит не так уж и далеко – достаточно, чтобы различить шрам на лице мужчины, а для того, кто умеет перемещаться с помощью чар, и вовсе на расстоянии протянутой руки.       Но она точно знает, что он не причинит ей ни малейшего вреда, и ей даже совсем не страшно.       Дауд сжимает левую руку в кулак, но дар Чужого впервые изменяет ему – сила тает в пространстве, отказываясь подчиняться и растворять его в воздухе обрывками черноты. Он даже почти не удивляется.       Всегда приходит время платить – что же, почему бы Чужому не полюбоваться последней сценой его спектакля. Он больше не властен над своей историей – власть перешла к маленькой императрице, которая, возможно, ещё даже не знает, на что способна.       Дауд медленно опускает руку и ждёт.       - Зачем ты привёл меня сюда? – по лицу Эмили текут слёзы, потому что она знает, что должна выбрать, и знает, что никто никогда не поймает этого человека, раз этого не сделал даже Корво, а это означает, что убийца её матери останется безнаказанным.       Эмили не хочет ничьей смерти.       Но Джессамина Колдуин тоже не хотела быть убитой.       Всё должно быть по справедливости, разве нет?       Разве нет?..       Как было бы проще, если бы он бросился бежать, или попробовал убить её, или произнёс хотя бы слово... хотя бы отвратительное "мне жаль", было бы уже намного проще. Тишина падает на кладбище бесконечными галлонами океана, и Эмили даже не может двинуться с места.       Искупление в исправлении ошибок, - отчаянно повторяет Эмили. В исправлении ошибок. Как наёмный убийца может вернуть её мать? Убийство не исправить.       Эмили должна быть сильной – сильнее, чем Корво, потому что Корво не Император. Эмили предстоит быть Императрицей. Она должна научиться справедливости, даже если справедливость жестока.       Это кажется Эмили наименее справедливым, даже хуже, чем смерть Джессамины Колдуин.       - Что сделал бы Корво? – спрашивает она, потому что Корво на её памяти всегда поступал справедливо, Корво был воплощением чести, и Корво почти наверняка не ошибся бы.       - Это твоя история, а не Корво, - мягко шепчет Чужой в её голове. – Тебе решать.       Дауд видит в фигурке юной императрицы свой смертный приговор, и это кажется ему до безумия забавным: его палачом станет та, кого он спас из чувства вины и невозможности исправить содеянное. Как жаль, что никто об этом не узнает, кроме Того, кто ходит среди людей.       - Он исправил то, что сделал? – Эмили не хочет сдаваться до последнего. Эмили хочет быть справедливой, но такая справедливость ей ни к чему. Чужой молчит, и это означает, что больше подсказок не будет. Эмили шагает вперёд, даже не пытаясь скрыть слёзы, и повторяет, глядя в лицо Китобоя: - Ты исправил то, что сделал?!       Дауд слышит в голосе императрицы отзвуки Бездны, повторяющие её слова неразличимым эхом, или это Чужой поёт в его голове голосами немых левиафанов.       У него осталась только его усталость, потому что вину он вытравил ядом с картин Делайлы. Усталость не оставляет места недомолвкам или лжи.       - Наверное, нет, - говорит Дауд. – Я пытался, но, наверное, нет.       Эмили подходит ближе, и он успевает подумать о том, в кого превратится юная девочка с Бездной в её голосе и Чужим за спиной, будучи правительницей Островной Империи. Вряд ли Дануолл, переживший чуму, переворот, Аттано и Бригморских ведьм, способен ещё чему-то удивляться, но определённо скучать не придётся.       На камне, на котором высечено имя Джессамины Колдуин, больше нет опавших листьев – кто-то стряхнул их с могилы, оставив взамен только поблескивающий клинок. Меч китобоя, не ровные клинки знати, - но видевший намного больше, чем нетронутая царапинами сталь парадных клинков.       - Расскажи мне, - просит Эмили, и Дауд непонимающе поворачивает голову, а потом осознаёт, что обращаются не к нему.       - Если выслушивать каждую историю, можно пропустить свою собственную, - отвечает Чужой. Эмили смеётся сквозь вновь подступившие слёзы.       - Тогда отпусти его.       Дауд чувствует, как метка на руке наливается светом, позволяя силе Бездны вновь пролиться в кровь. Ассасин коротко кланяется, прижав руку к груди, и исчезает.       Эмили касается рукояти меча, который лишил жизни её мать. Рукоять уже остыла, но всё равно на ощупь шероховатая и интересная. Подумав, Эмили поднимает оружие: здесь, на надгробном камне, оно всё равно просто-напросто испортится, даже если его не тронет смотритель императорской могилы, а Эмили умеет прятать вещи так, чтобы никто не нашёл, кроме неё самой.       - Я слышал человеческое изречение "милосердие выше справедливости", - замечает Чужой, опираясь спиной на увитую плющом колонну. Эмили мотает головой.       - Просто иногда справедливость бывает разной. Смерть не равна искуплению. Смерть не равна справедливости.       Эмили не знает, насколько правдивы её слова и насколько правильны. Наверное, не очень. Надо будет всё-таки поговорить об этом с Корво – ему доводилось принимать такие решения, а значит, он может подсказать нужный выход.       Но Эмили уверена, что не хочет убивать.       Тем более – человека, который пытался исправить.       - Попроси Корво рассказать тебе историю о человеке, чью записку он нашёл среди безумных плакальщиков, - говорит Чужой. – Если хочешь узнать больше о справедливости.       Эмили запоминает.       Обязательно.       - Уведи меня отсюда, - просит она, сжимая в ладони рукоять тяжелого меча.       Чужой молча протягивает ей руку, и стоит Эмили коснуться её, как Бездна выворачивает мир наизнанку и возвращает её обратно, в личные покои императрицы.       Исчезает запах опавшей листвы и осенние краски, остаётся только китобойный клинок.       Эмили сомневается, правильно ли она поступила, но, решает она, так лучше, чем совершить то, что она сама потом не сумела бы исправить.       Последнее, что она чувствует, прежде чем Бездна отступает и покидает её – как что-то невесомое, как морской бриз, легко стирает со щёк дорожки слёз.