Февральские ромашки

Проходит целая неделя, прежде чем Намджун появляется в универе. И то только на последнее занятие – история, кажется. Он облегченно вздыхает, когда не видит Юнги в аудитории. Староста спрашивает, что произошло, на что тот лишь отмахивается. Совсем холодными руками вынимает из рюкзака тетрадь – так просто, чтобы преподаватель не приставал. Вырубает телефон и, честное слово, пытается слушать того самого препода, вот только что-то совсем не получается. Это погода виновата. Конченая она сегодня. Солнца не видно совсем, холодно, а еще и снег идет. Февраль все-таки, вроде четырнадцатое число. Он всем сердцем ждет августа, потому что в марте еще прохладно, а так хочется тепла, солнца. Яркого такого, чтобы слепило глаза, заставляло жмуриться или носить любимые затемненные очки - это куда лучше. Еще ему до ебучих бабочек, где-то уже в почках, хочется сходить с ума от этого солнца, улыбаться в его присутствии, только искренне, греться о его жаркие лучи, утопать в солнечном свете, касаться этих самых лучей, целовать жарко-жарко, забывая свое имя. Еще хочется извиваться под ним, тянуть на себя, еще шире раздвигая ноги, чтобы глубже, сильнее и, бля, так током по венам, как это было тогда. Но пока на улице зима – февраль. Он закрывает глаза и пытается успокоиться. Надоел весь этот мусор в голове, который все никак не хочет покидать его. Это бесит. Вот он и пытается сконцентрироваться на лекции. Не выходит. Он только слышит звонок с пары, забирает тетрадь, рюкзак и идет из аудитории, так и не включая телефон. А зачем? Родители знают, где он. А больше никто и не интересуется. Друзья? Мелкие сошки, бесчувственные сволочи, которые не задерживаются в жизни дольше, чем на пару месяцев. Еще Юнги, ну, с ним он пока не собирается общаться. Хотя, он-то и не виноват. Просто так получилось – кто ж знал, что глупый прикол так обернется? Слишком шумно – все домой идут, поэтому очень много народу. Кто-то толкает блондина, извиняется, а он замирает, потому что с той стороны коридора на него смотрит Хосок. И не мимо, не на стену или на что-то еще, а именно на него. Смотрит так, что, блин, у Намджуна руки ломаются, и ноги подкашивает – такая чертовая ломка у него. На нем какая-то толстовка, темная, как его волосы, а на Киме тот желтый свитер, который тогда стягивал с него брюнет. И Намджуна только от воспоминания бросает в жар, тянет куда-то вниз и топчет в грязи человеческих желаний, потому что еще, хотя б раз. Всего один. И он чуть не срывается, но вовремя вспоминает, что он не имеет права на это. Поэтому просто разворачивается и идет прочь из коридора и университета вообще. А Хосок... а что Хосок? Он всю эту гребаную неделю в последнюю секунду убирал руку со звонка в квартиру, матерился так, как никогда в жизни, ходил в салон, чтобы пробить уши – не смог, потому что не посмеет. Удалял, наверное, раз десять номер, заученный наизусть, каждый раз восстанавливая его. Всматривался в светлые макушки и даже купил себе новый шампунь – с ароматом ромашки, который сразу же и выбросил. Даже встретился с Мин Юнги, который поведал ему забавную историю, от которой стало так тошно и зло, что, бля, противно просто. И он серьезно решил – плевать он теперь хотел на все. Он найдет себе кого-нибудь, и будет гораздо лучше, чем с блондином, только эта мысль держится ровно до того момента, пока он не видит его в другом конце коридора. И его ломает, бьет по ребрам и грохает по вискам, потому что не только воспоминания, что под этим свитером, сшибают нахрен, а еще и то, что хочется еще. И, ебать, это плохо. Потому что сейчас, стоя на пороге чужой квартиры, он материт себя и, ероша волосы, разворачивается, спускаясь по ступенькам к выходу. Намджун закуривает уже четвертую сигарету, только и та выпадает из рук – сильно дрожат. Наверное, от холода. Грея руки о горячую чашку безвкусного кофе, он подходит к окну – нужно немного подышать воздухом. Бросая совершенно незаинтересованный взгляд на выходящую фигуру из подъезда, блондин чуть не давится этим кофе, узнавая, кто это. Все, что происходит потом, он попозже объяснит. Буквально бросая чашку на подоконник, он вылетает из квартиры, бегом спускаясь по ступенькам. Ким разворачивает брюнета метрах в двадцати от подъезда. Целует грубо, сразу же проталкивая внутрь язык, закрывая глаза, руками притягивая к себе, сильно сжимая черные волосы, кусает нижнюю губу, задыхаясь от моментального возбуждения, и совершенно плевать, что на улице вообще-то зима, а он в одной футболке и домашних брюках. Хосок тащит его в квартиру, зажимая почти на каждом этаже, почти ничего не соображая, кроме того, что «он здесь, его, и с ним». Чон сильно стискивает руками задницу Намджуна, придавливая его собой к двери, целует все, что попадается на глаза, каждый раз все равно возвращаясь к губам, которые совсем не дают покоя ни днем, ни ночью, которые хочется целовать каждую минуту, забивая на общественное мнение. Ему нравится Намджун, очень. Так, что сердце болит и ломает ребра своим стуком от ответных прикосновений. Так, что кровь бежит по венам с такой скоростью, что любой бы гонщик не справился с управлением и разбился бы нахрен, вот и Хосок разбивается и крошится на мелкие частички под затуманенным взглядом черных глаз. Намджуна трясет, когда Хоуп нежно мажет по родинке, когда шепчет, что принесет еще ромашек, только умоляет, чтобы не отталкивал, чтобы позволил быть просто рядом. Он не может и слова связать, на что старший лишь улыбается и хмыкает вроде «молчание – знак согласия». И тащит его в комнату. Хосок сильно сдавливает руки блондина, не отрываясь от опухших губ, делая толчки быстрее, грубее, не давая пошлым стонам вырваться наружу. Он сходит с ума по этому телу, его пьянит похлеще самого крепкого алкоголя, заставляя желать его еще и еще. Отпускает руки, проводя ладонями по белой коже, царапая короткими ногтями, задевая соски, заставляя еще больше извиваться под собой. Намджун шире раздвигает ноги, чтобы еще глубже, теснее и по-настоящему. Стонет, словно это в последний раз, отвечает на поцелуи, царапая спину брюнета, заставляя того морщиться от боли. Хосок, кажется, находится на грани помешательства, потому что в голову взбредает гребаная мысль, которую он собирается воплотить. Рукой, прикасаясь к члену блондина, он проводит по нему с нажимом, заставляя младшего выть от сильного возбуждения, сам чуть ли не кончая от севшего голоса. Он улыбается во все тридцать два, наклоняясь к уху блондина: - Ты только мой, Ким Намджун, - оттягивая мочку уха, шепчет он. Пока до Кима доходит смысл слов, он даже злиться начинает. - Ты совсееее... хааа… Хоуп делает резкое движение, заставляя блондина заткнуться, чуть ли не давясь воздухом. Его выгибает так, словно последняя стадия самой страшной болезни, правда, тут он немного соглашается, даже название ее знает. Намджун красный, мокрый, и его смазка течет по руке брюнета, который совсем не прекращает ни движения рукой, ни сам не замедляется ни на секунду, точно толкаясь под тем углом, что заставляет блондина кусать не только свои губы, а еще и его, сильнее впиваясь ногтями в итак порядком покарябанную спину. Заставляет метаться под ним - то умоляя не останавливаться, то моля прекратить все это, чуть ли не плача от крышесносных ощущений. Он дрожит и стонет как последняя проститутка, сильно сжимая пальцы в темных волосах, позволяя все это безумие. Еще Намджун прекрасно слышит пошлые шлепки и горячее дыхание Хосока, кусает старшего за мочку и тянется к его губам, чувствуя, что еще немного таких издевательств, и он точно не выдержит. Они кончают практически одновременно, после чего брюнет ложится рядом и тянет Кима на себя. Оба тяжело дышат, мокрые, липкие, и не только от пота. На постели красуются белесые пятна, которые так и кричат, что все это не шутка и не сон и, блять, это пиздец, потому что хочется еще. И Намджун теперь точно чувствует себя шлюхой, когда садится на Чона сверху, протяжно стонет и из последних сил пытается удержать себя в этой реальности. Цепляется взглядом за родинку на верхней губе брюнета и припадает к ней губами, делая плавное движение бедрами, и снова стонет, только уже в губы Хосоку.