Развидеть...

POV Вильгельм Вайс Вокруг меня бушует пламя. Его яркие всполохи танцуют перед глазами, а жар выжигает воздух из легких. Я вижу, как огонь целует и жадно вылизывает комнату, как вся моя память и все, к чему я привык, сгорает дотла, до пепла, оседающего сединой на моих волосах. По телу - дрожь, тошнит от предвкушения, волнения и страха: еще секунда, и этот пламя коснется меня. Я задыхаюсь, зажмуриваю глаза, жду единения с огнем, конца, избавления. Но становится только хуже. Я чувствую обжигающе липкие прикосновения и новый приступ тошноты: от омерзения и боли. Это пламя… Оно точно, как Удо. Осознание этого ледяною волной пронзает все мое существо. Подавившись остатками кислорода, я распахиваю глаза и… вижу Его. Мой брат, убийца и любовник. Склоненный надо мной, целующий, вылизывающий, сжигающий мое поломанное тело. Как чертов огонь, чье пламя продолжает вокруг нас свою безудержную пляску. Огонь, что должен был, наконец, спалить мое прошлое, оказался бессилен стереть с тела грязь и отогреть душу. И снова я просыпаюсь в холодном поту. Меня тошнит, трясет и дико лихорадит. Я задыхаюсь, жадно глотаю воздух и тупо давлюсь кислородом, слишком легко и беспрепятственно ворвавшимся в глотку. Картины из сна, картины из прошлого смешиваются, заставляя меня сорваться с постели. Мне нужно в душ, срочно, смыть с себя эту грязь и отогреть бьющееся в ознобе тело. Спотыкаясь и падая, собирая все новые синяки, залезть, наконец, в ванну, рвануть до предела краны, вскрикнуть, когда первые плети обжигающе горячей воды коснутся тела, сжать зубы и, глотая навернувшиеся от боли слезы, терпеть и тереть, тереть до покраснения кожу. Лишь для того, чтобы, в конце концов, обессилено заскулив, в очередной раз сдаться, роняя из все еще дрожащих рук губку. И, падая на колени, отчаянно понимать, что все бесполезно: что боль не утихнет, что грязь не смывается. Что душу отогреть невозможно. И тогда наступает апатия. Абсолютное безразличие. В себя я прихожу от звона будильника. Перевожу опустошенный взгляд на звук надрывающегося аппарата, невидимого из-за горячего тумана, и презрительно хмыкаю. Неудачник. Я неудачник. Убил свое прошлое и сбежал от него. Сбежал! Но продолжаю ставить будильник за два часа до начала рабочего дня. В ванной. Да-да, не в комнате, у дивана, а именно в ванной. Там, где каждое утро я пытаюсь бороться с истерикой. Пытаюсь бороться, продувая вчистую. И раздражающий звон нужен вовсе не для того, чтоб проснуться. А чтобы хоть что-то в этом мире дало мне понять: «Эй, тряпка! Ничтожество… Хватит жалеть себя! Миру плевать. Жизнь продолжается. Соберись! Пора на сцену». Шатаясь, встаю на дрожащие ноги. Опираясь на мокрую скользкую стену и ничего абсолютно не видя за клубами пара, на ощупь нахожу кран и выключаю воду. Теперь нужно вылезти из ванны. Причем, желательно именно вылезти, а не вывалиться из нее, хотя последнее я практикую гораздо чаще, отчего все острые, да и тупые углы в небольшом помещении предусмотрительно обтянуты или завешены чем-то мягким. Дурдом, конечно, зато цветовая гамма на моем теле не такая яркая, какой вполне могла бы быть. Поскальзываюсь и, все-таки, падаю, успев в последний момент ухватиться за край чугунного таза. Тяжелый и протяжный вздох. Ну, я же говорил? *** Вот так и встречаю я последние полгода утро каждого нового дня. Кошмары-воспоминания преследовали меня и раньше, но с той завидной регулярностью, как сейчас… Пожалуй, это началось лишь после переезда, или, точнее, побега. Побега из «отчего» дома. Поначалу я, все еще, надеялся, что вскоре мои расшатанные нервы успокоятся, адаптируются к новой жизни, и я смогу, наконец-таки, нормально поспать. Чуть позже, почуяв неладное, начал вспоминать ранние курсы психологии, медитируя перед сном и поливая специально для этих целей приобретенный кактус. Ну, признаю: с растением промахнулся, дополивался, что поделать? Торжественно похоронил бедолагу в мусоропроводе, купил поваренную книгу и хотел, было, начать готовить, но, благо, соседи вовремя учуяли аромат моей стряпни и, перепутав его с запахом гари, вызвали пожарных. А те уже, своим прибытием и шухером, наведенным в моей обители, спасли меня самого если и не от пожара, то уж от неминуемого отравления – это точно. Помнится, я в порыве отчаяния даже выловил как-то дворовую кошку, припер ее домой, отмыл, откормил и принялся каждый вечер целеустремленно наглаживать, мысленно уговаривая самого себя искренне поверить, что меня успокаивают эти действия и расслабляют размеренное мурчание и вибрации пушистого тельца под рукой. И, да, что эти звуки – это именно мурчание, а не дикий ор отборного кошачьего трехэтажного мата. Короче, сбежала от меня животинка спустя трое суток, справедливо рассчитав, что лучше уж она поБОМЖует, зато долго и счастливо, чем проведет еще хотя бы вечерок под одной крышей с невменяемым психопатом, периодически выглаживающим из нее остатки некогда роскошного «оперения». Досадно. Вот так вот, методом проб и ошибок… Хотя, по-видимому, только ошибок, я и исчерпал постепенно все запасы мудрых советов добрейших коллег-мозгоправов, после чего и принял самое верное, взвешенное и обдуманное решение в своей жизни – не спать. Вообще. И наплевать мне было на диплом квалифицированного врача с отличием, многолетнюю успешную практику, завидную, для моего возраста, репутацию, на все знания и опыт, что уверенно отложились за годы учебы и работы в черепной коробке. Вот. Заработав, в итоге, временную антипатию к кофеину во всех его проявлениях и чуть не отравившись просроченным энергетиком, я, гордо шмыгая носом и обиженно прожигая взглядом подушку, сдался, добровольно проваливаясь в пламенные объятия очередного кошмара. Примерно так и проходило смирение жалкого существа с неминуемой, плачевной и незавидной участью. И все, что мне оставалось – до мелочей просчитать свои действия утром, взяв под контроль уж если не сновидения, то, хотя бы, истерики после них. Ведь человек - на то и тварь, что ко всему он привыкает. Проверено лично, и каждым из нас, уверен, не раз. Пусть варварски, но торжественно вырезав из толкового словаря определение слова «сон», я вставил несчастный клочок бумаги в скромную рамочку и прибил сей шедевр над старым диваном, пустив под ним напоследок скупую мужскую слезу. И продолжая их периодически пускать. Мне, что, нельзя оплакивать давнего и горячего любимого, но навсегда потерянного друга? А я ведь даже не догадывался о том, что моя панацея уже во всю несется ко мне на крыльях своего безрассудства.