Развидеть...

Глава 12 POV Вильгельм Вайс Семейство Вайс привыкло хранить свои тайны. Причем, как оказалось, не только от посторонних. Когда мне было тринадцать, я узнал, что скрывают родители. Когда тринадцать исполнилось Удо, пришло время и мне самому запирать в своем сердце секрет. Так мы и жили. Взрослые врали детям, а дети, повзрослев, стали врать своему отцу. Но была у нас и общая тайна, которую мы делили друг с другом, которую мы свято оберегали. Этой тайной был маленький Удо. «Синдром Дауна… Не беспокойтесь, фрау Вайс, такие дети порой даже лучше адаптируются в общении. Они веселее, беззаботнее, счастливее остальных. Посмотрите на собственного ребенка! Есть вероятность, что он просто никогда не сможет жить один, а в остальном… Что-что? Ну, да… Я понимаю, герр Вайс, такой диагноз не к лицу Вашему сыну, но… Не стоит так переживать. Ваш малыш внешне ничем не отличается от нормальных людей. Скорее всего, у него субклиническая форма умственной отсталости, поверьте мне, существуют исследования, доказывающие, что в этой болезни есть даже положительные черты. К примеру, довольно часто социальное развитие ребенка с синдромом Дауна на несколько лет опережает его интеллектуальное. Поэтому такие дети хорошо находят контакт в семье и легко общаются с другими людьми. При соответствующей тренировке молодые люди и взрослые с синдромом Дауна или с другой психической и умственной инвалидностью могут превосходно выполнять простые работы на специализированных предприятиях. Да, в настоящее время еще рано надеяться на то, что в дальнейшем Удо сумеет жить независимой жизнью, не будучи под присмотром кого-то из родных или близких… Но, если у него будет адекватная подготовка, поддержка – в первую очередь психологическая, а, самое главное – какой-нибудь стимул в жизни - то он вполне может овладеть навыками самообслуживания и быть готовым к самостоятельности. К сожалению, стать наследником корпорации, как Вы надеялись, Удо не сможет, но… Что? Ах, репутация… Хорошо, герр Вайс. Я договорюсь с педагогом-дефектологом, логопедом, психологом и прочими, необходимыми Вам врачами… При правильной и своевременной организации воспитания многие отклонения развития у детей могут быть скорректированы и даже предупреждены… Но в карте Вашего сына никаких упоминаний об этом не будет. Как говорится, любой каприз за Ваши деньги. Для всех Удо будет считаться нормальным, но Вы-то не должны забывать, что он особенный мальчик. Я надеюсь на Вашу разумность. Его будущее зависит от вас. Да-да, от вас. Врачи – не главное, важней – его семья. Не забывайте об этом. И еще… Найдите ему какой-нибудь стимул. И чем сильнее он будет, тем лучше, поверьте…» Удо часто болел и много капризничал. Он очень уставал от постоянных занятий с педагогами и докторами, но, как нам и обещали, рос «нормальным». Нет ничего ведь странного в том, что ребенок, залюбленный и избалованный, плохо учился. Вертлявый, шумный, веселый… Удо не мог долго сидеть на одном месте. Он очень неуверенно читал, а все прочитанное забывалось за минуты. Писал медленно и с ошибками, зато старательно пририсовывал буквам хвосты и уши. Учителя пытались его ругать, но мальчишка так искренне и обворожительно им улыбался, что даже самые черствые сердца таяли, а руки сами собой тянулись потрепать светлую пушистую макушку. Удо нельзя было не любить. Ему хотелось потакать, его хотелось баловать. Его нужно было лечить. Его лечили… Но это не помогло. Не совсем помогло. Как и говорили врачи, социальное развитие детей, больных синдромом Дауна, опережает их умственное. Возможно, именно это и помогло в свое время Удо пережить и принять смерть нашей матери. И, так уж получилось, что стимул, о котором нам не переставали твердить, он тоже нашел себе самостоятельно. В тот самый день, когда украл мой первый поцелуй. Любовь ко мне была столь искренней и сильной, что превратилась с годами в манию, в безумие, о котором, однако, никто кроме меня не знал. Эта любовь и стала нашей с Удо тайной. Тайной, о которой мне было стыдно и страшно поведать миру. В тот год, когда Удо исполнилось тринадцать, когда он вырос, повзрослел и твердо знал, в отличие от сверстников, чего или, точней, кого хотел, я все еще мог его оттолкнуть. И я отталкивал, пока хватало сил. Столь неуверенно и робко, боясь потревожить его итак неустойчивое психическое равновесие. Я дорожил им и его любовью бесконечно. Человеку, живущему в постоянном дефиците любви, для счастья хватает и небольших её проявлений.(с)Dark_Sun Удо был моим солнцем. Единственным и самым дорогим мне человечком. Он купал меня в своих чувствах, и я пьянел от них, теряясь в незаслуженном, как мне казалось, счастье. Я так любил его. Любил его, как брата. Мне было больно понимать, чего он хочет. Я был готов отдать ему себя. Всего себя, до самой капли, без остатка. И душу Дьяволу продать за его счастье… Но только не так. Но только не телом. Мое воспитание, все мое сознание воспротивилось подобным отношениям внутри семьи. Когда Удо было тринадцать, когда он впервые меня захотел, я все еще был сильнее, я смог его оттолкнуть. Обиженный и злой, он не понимал, просто не понимал, как такое возможно. Не помню, что я ему наплел, пытаясь успокоить, стирая слезы и глуша поцелуями крики. Иначе бы он не замолчал. Проверено. На опыте. Не раз. Мне было стыдно, ведь я целовал ребенка. И неприятно, ведь он был моим родным братом. Братом, который, смирившись, по-видимому, с тем, что для «взрослых» игр он еще маловат, с лукавым прищуром смотрел на меня и невинным голосом просил помочь ему с восставшей в штанишках проблемой. А я сидел и дрожал от стыда, смущения и брезгливости. Я, двадцатилетний парень, холодный и неприступный, был девственником и, более того, как мне казалось, неспособным вообще испытывать физическое влечение. Ни к девушкам, ни к парням. И, уж тем более, не к Удо. Не к собственному же брату?! А он не понимал. Не принимал моих отказов. Он убегал и обижался, а мне рыдать хотелось, сидя одному в своей комнате. Рыдать от боли, что ему причиняю, и, опять же, от стыда. А еще от страха. Безумного страха, что узнает «отец». Ведь он тогда меня не пожалеет. Он обвинит меня во всем. Меня, а не Удо. И выгонит из дома, и сотрет с лица земли, за то, что я посмел испортить его мальчика. Вот если б только хоть кому-нибудь не было на меня плевать… Кому-нибудь, кроме Удо. Мальчика, которого я любил, но начинал уже тогда бояться. А мальчик все взрослел. Сказались гены: в пятнадцать лет он был еще чуть ниже, но уже меня сильней. И все мои страхи воплотись в реальность. Хитрый и расчетливый порою, он оставался капризным до наивности в своем поведении. И я разрывался между любовью к нему, желанием заботиться и оберегать любой ценой и тем, что невольно пробуждалось в груди. Я помню, как отчаянно сопротивлялся. Как пытался докричаться до него, доказать, что это невозможно, неправильно, ненормально. Я помню, как всего на миг сумел его остановить, когда не глядя врезал кулаком по лицу. Как сам же испугался, увидев кровь на разбитых губах любимого братишки и понимая, что причинил ему боль. Как мне хотелось просить прощения, обнять его поскорей... Я помню его обиженный взгляд. И то, как этот взгляд заволокло безумием и гневом. Я помню боль, пронзавшую все тело раз за разом и затмевающую вспышками глаза. Как задыхался я, пытаясь сделать вдох, и как царапал воздух легкие, когда толчки заставляли буквально выплевывать его из себя. Я помню слезы, обжигающие кожу, когда впервые не сумел их удержать. Помню тонкие, совсем еще пацанские, но уже сильные руки на своем теле, и синяки, что они на мне оставляли. Я помню, как не мог даже кричать, когда, устав царапаться и драться, лежал абсолютно безвольно, впервые настолько уподобившись кукле, и, подчиняясь только этим рваным толчкам, скользил по влажным и скомканным простыням. Я помню Удо, что, зажмурив глаза, со стонами и хрипом вбивал меня в кровать, улыбаясь так по-детски и счастливо. Я помню, как он выгнулся надо мной на последнем толчке, как пробило судорогой совсем еще юное тело, и крик слетел с пухлых и мною же разбитых губ. И вот тогда уже застонал я. Надрывно, от отвращения к тому, что происходило. От боли, от отчаянного осознания того, что единственный любимый мною человек меня только что растоптал и унизил. Я помню, как испугался Удо, когда, наконец-то, взглянул на меня и понял, что натворил. Я видел, как мутные глаза начинают проясняться. И, признаться, я ждал еще тогда, что он обо всем пожалеет, что он извинится. А я, конечно же, прощу. И будет все, как прежде. И мы забудем про то, что здесь произошло. И будем снова любить друга, чисто, по-настоящему, как братья. Я с замиранием сердца ждал его слов, и даже надежда где-то внутри меня затаила дыхание, вытирая слезы: - О, Боже, Билл… Билли, что же ты натворил?! – Я широко распахнул глаза, просто не находя в себе силы поверить в то, что Удо говорил все это на полном серьезе: - Дурак ты, братишка! Вот и надо было сопротивляться? Я же говорил, что тебе лишь больнее от этого будет. Упрямый. Вот черт… посмотри, у тебя теперь кровь… Ты сам во всем виноват, Билл! Вот в этот самый миг моя надежда застрелилась.