Развидеть...

Глава 5 POV Вильгельм Вайс Само собой, что я не помню, как родился. Вполне объяснимо, что я не помню первые годы жизни. И даже логично, что раннее детство я помню крайне смутно. Ведь не было в нем событий, достойных того, чтобы их вспоминать. Значений слов «папа» и «мама» я не понимал. У меня был «отец» - вполне себе успешный, но строгий и вечно хмурый мужчина, уставший от борьбы за место под солнцем. Он приходил, когда я ложился спать, и уходил, пока я еще не проснулся, а по выходным – запирался в своем кабинете. Не сказать, чтобы я тосковал по его вниманию. Скорее – страшился его привлечь. Я боялся отца, точно так же, как маленький ребенок боится любого незнакомого взрослого, чужого человека, который ни разу не сказал ему доброго слова и ни разу еще даже не улыбнулся. В огромном особняке, в котором мы жили уже тогда, царила маленькая принцесса. Мне она казалась большой и взрослой, по факту – ей не было еще и двадцати лет, а по сути же – она оставалась наивным ребенком, капризным и избалованным, не желающим понимать, что детство кончилось, и пора уже с ним попрощаться. Как и положено принцессам, она была доброй и очень красивой, играла со мной. Но не так, как играют с детьми, а так, как дети играются в куклы. Она любила наряжать меня, любила мои волосы, любила делать из них прически, вплетая яркие шелковые ленты в тогда еще совсем тонкие черные пряди. Сейчас это странно прозвучит, но лет до шести я слабо ощущал себя человеком и искренне считал, что «Мама» - это очень красивое, но абсолютно ничего не значащее слово. Тогда мне казалось, что «Мамой» зовут, просто зовут(!), маленькую принцессу, которой однажды подарили куколку по имени «Вилли». А потом я пошел в школу, и там уже одноклассники попытались объяснить мне, что «мама» и «папа» - это такие особенные люди, которые всегда о тебе заботятся и любят сильнее всего-всего на свете. Они играют с тобой, а не тобою, гуляют по парку, возят на озеро, катают на аттракционах. Каждый вечер читают перед сном сказку и целуют в макушку. А, главное, обязательно дуют на ободранную коленку, если ты упадешь, ведь только тогда боль проходит. Я никогда не падал. Потому, что, упади я, и моя принцесса обязательно бы расстроилась. Ведь тогда испачкался или, не дай Бог, порвался бы один из красивых и так тщательно подобранных ею для меня костюмчиков. Принцесса наморщила бы маленький носик, обиженно надула пухлые губки и очень недобро сузила большие, красивые глаза в окружении очень длинных и пушистых ресниц. Почти таких же, как у меня, только свои она красила тушью. Само собой, что я не помню, как родился. Я вовсе не рождался и не рос. Я пустота, а тело – клетка из костей, обтянутая кожей. В ней бьются отголоски разных чувств и эмоций. Всего лишь отголоски, какие-то фантомные оттенки. Несвязные, хаотичные, бессмысленные, безымянные. И, если их сложить в одно и склеить, получится не «нечто», а «ничто». Пустота. То есть, я. Пус-то-та. Живая Смерть. Кукла. POV Том - Вот тебе и «первый снежок»… Полюбовались… - Тихо обронила Карин, с тоскою глядя на беснующуюся за окном погоду. Еще вчера опавшие листья грязной медью покрывали искусанный дождями асфальт, а ночью накатили тяжелые, ватные тучи, прорвавшиеся ближе к рассвету пухово-белоснежным ливнем. Метель началась неожиданно и, казалось, даже не думала прекращаться, обламывая все планы моей девушки на романтическую прогулку. Я сидел на больничной койке, вперившись взглядом в до-тошноты безликую стену палаты. Сквозняк, проникающий сквозь приоткрытую дверь, то и дело царапал обнаженные ступни, и сам я дрожал, периодически вздрагивая от холода, но, казалось, не замечал его. Как не заметил и плед, которым Карин заботливо накрыла мои плечи. Тепло прижавшегося со спины тела не отозвалось даже ноткой волнения или благодарности в моей, заторможенной и, в то же время, напряженной по непонятной причине, душе. - Все хорошо, Карин. Еще успеем. – Я отвечаю на автомате. Я улыбаюсь своей девушке, чтобы успокоить, но даже и не пытаюсь поймать ответную улыбку. Я не хочу ее видеть. Я не хочу слышать ее голос. Я не хочу, чтобы она ко мне прикасалась. И я безропотно все это терплю. Уже неделю я пытаюсь делать вид, что со мной все в порядке. Уже неделю я веду себя, как примерный сын, который искренне рад видеть мать, и влюбленный дурак, неспособный и часа прожить без своей невесты. Я улыбаюсь и шучу, смеюсь, дышу и задыхаюсь. Я ненавижу этот мир, который кажется безликим. И восхищаюсь им. Ведь именно так и должен вести себя человек, прозревший спустя столь долгие годы во мраке. Я так хочу, чтобы меня оставили в покое. Я так хочу увидеть его. Человека, чье имя я за последнюю неделю так и ни разу не произнес вслух. Я ненавижу себя. Я понимаю, что люблю, хотя не помню, как влюбился. И так же ясно осознаю, что этот человек чужой, он мне никто и безразличен. Еще немного, и он исчезнет из моей жизни. Я выпишусь, а он останется здесь, в больнице. И я забуду. Забуду того, кого и не знаю совсем. И не буду о нем вовсе думать. И смогу без него дальше жить. Карин мне снова что-то говорит. А я киваю ей в ответ и улыбаюсь. Улыбаюсь. А сердце бешено стучит. И замирает. И снова бешено стучит. Меня трясет. Но холод вряд ли виноват. Что-то происходит, вот прямо сейчас. А что, я не могу понять. Или не знаю… Мимо палаты проходят люди. Врачи. Они о чем-то говорят, я слышу голоса, но слов не разбираю. Как будто это просто шум на фоне моих абсолютно пустых и, одновременно, перегруженных мыслей. И лишь одна фраза доходит неожиданно четко. Но почему? - Эх, один из лучших хирургов… Как он может вот так вот взять и уехать? Перебежчик… И снова слова сливаются в шум, а Кэри что-то шепчет мне на ухо. - О ком они? Собственный голос, внезапно охрипший, кажется резким и неуместным в расслабленной тишине палаты. А Кэри, которую я перебил, и вовсе не ожидала его услышать. - О чем ты? А я и сам не понимаю, для чего это спрашиваю. Но фраза, брошенная вскользь, мне не дает покоя, подогревая и без того напряженный комок нервов глубоко внутри. - Хирург. Уезжает. О ком они говорили, Карин? – Разворачиваюсь к девушке, чтобы увидеть ее лицо, выражение которого так резко меняется. Еще секунду назад она прижималась ко мне и, казалось, искренне наслаждалась той искусственной умиротворенностью, которую я всю неделю пытался создать. Надоело. Меня трясет. Я чувствую, что что-то происходит, а время трачу здесь, впустую. Кэри молчит. Она не хочет отвечать, но понимает, что я все равно узнаю. Сжимает губы, отстраняется, терзает плед напряженными, непослушными пальцами и смотрит на меня с какой-то злостью и обидой. А я чувствую, как внутри все леденеет, и, кажется, без слов уже понимаю, чье имя вот-вот сорвется ядом с ее губ: - Доктор Вайс. Он переводится. В Америку, Томми. Ну, вот и все. Конец терзаний. Мы расстаемся. И, возможно… навсегда.