Хищник или жертва

Они встречаются в коридоре. Мускулистая рука с росчерком синих вен упирается в стену поперёк дороги Забузы. Взгляд скользит от литого запястья к плечу, цепляясь за неровности чешуи и следы старых шрамов, затем поднимается выше, сталкиваясь с чужим хищным интересом и насмешливой улыбкой. Угол губы вздёргивается, обнажая зубы в ответ, а черты лица искажаются, придавая лицу выражение крайней степени брезгливости. — Хошикаге Кисаме, — глухо произносит он. — Момочи Забуза, — в голосе Кисаме торжество и предвкушение. Обмен любезностями завершен. Он хочет драки. Уже давно, с первой их встречи на совместной тренировке -когда младших запускали к старшим как манекенов для битья. Никаких поблажек. Ни капли жалости. Естественный отбор в действии. Забуза тогда чувствовал пульсирующую волну ненависти в воздухе, которая накрывала с головой и мешала дышать. И только одна чакра не была похожа на остальные. Стриженый с основательно подправленными генами, оттого он сильнее других походил на морского хищника. И не только внешностью. Он охотился и поэтому искал противников, а не жертв. Сначала Забуза увидел его лишь мельком, когда оседал на землю первый противник, из рваной раны которого толчками выплёскивалась кровь. Несмотря на тяжесть ранений, мало кто сегодня умрёт. Бой тренировочный, медики наготове. Но даже при таком раскладе будут и мертвецы. Второй раз Забуза ищет его целенаправленно, желая убедиться в своих подозрениях. Парень появляется из ниоткуда. Их клинки скрещиваются. Неожиданность нападения — это плюс, но только при условии, что оно действительно будет внезапным. Но Забуза и не рассчитывал только на это. Выдержать резкий удар такой силы непросто. Этот странный парень словно презирал главное условие для шиноби в битве — скрытность, чтобы доказать свою силу и превосходство. Они слишком похожи, и это подогревает интерес. Но тут раздался взрыв сигнального свитка — знак, что тренировка окончена — и почти тут же появились учителя, зная, что многие могут ослушаться. Забузе кажется, что его противник готов перерезать возникшему рядом с ними тренеру горло. Видно, как это желание бьётся бешеным зверем о рамки дисциплины, но в конце концов его клетка оказывается достаточно прочной. — Имя, — хрипло спрашивает он. — Я хочу знать твоё имя. — Назови прежде своё. — Наглый мальчишка, — констатирует он, усмехаясь. — Мне нравится. Моё имя — Хошикаге Кисаме. Теперь назови имя того, с кем я хочу сразиться ещё раз. — Момочи Забуза. Если это случится — не рассчитывай на победу. Кисаме усмехается ещё шире, хотя, казалось бы, дальше уже некуда. Забуза ещё не знает, что эта усмешка — худшее из того, что могло случиться. Так началось их противостояние, так ни разу и не закончившееся серьёзной потасовкой. Они оба ждали подходящего момента. Чувствуя достойного соперника, они откладывали развлечение, раззадоривая друг друга. Эта игра была их специфическим языком самовыражения. Странным и жестоким, как и все игры детей того времени. Кисаме тогда едва исполнилось пятнадцать, а Забузе — тринадцать, но это не имело значения. Хищные детёныши, подобно акулам, убивающие соперников в самом раннем возрасте, пока они ещё малы и слабы. Они оба прошли изрядный отрезок жизненного пути и остались живы, а теперь нашли развлечение по вкусу. Но спешка убьёт интерес, как и компаньона по играм. Только с равным себе можно соблюдать ритуалы, мешая гордость с презрением. Затем, тщательно отмерив дозу, прибавить её в каждый жест и взгляд, чтобы противостояние ощущалось острее. Забуза берёт чужую руку, преградившую ему путь, и, сжав запястье, отстраняет со своего пути. — Не здесь и не сейчас. — Отчего же? Забуза смотрит на него с презрением. — В убийстве детей нет ничего похвального. Кисаме смеётся. — Думаешь, если получишь звание генина, то перестанешь быть ребёнком? Ты им будешь ещё лет пять-шесть, пока не поваляешься десяток раз на больничной койке или не убьёшь пару тысяч людей. Забуза скалится. Кисаме его раздражает, но вступать с ним в открытое противостояние нет никакого желания. Стоит проиграть такому — и твою голову в качестве трофея будут таскать с собой, демонстрируя любопытным, пока она окончательно не стухнет. — Предлагаю выяснить этот вопрос сегодня, или ты боишься, малыш Забуза? — Если ты хочешь крови, то придётся захлебнуться своей, — усмехается Забуза. — Сегодня вечером. У северных ворот Академии, — после чего он уходит, чувствуя, как спину обжигает чужой насмешливый взгляд. Кисаме на удивление пунктуален. Он выныривает из темноты подворотни в точно назначенное время. Забуза тут же подбирается, готовясь к обороне. — Не здесь, — говорит Кисаме и командует: — На полигон для тренировок. Тёмная Киригакура напоминает кладбище с могильными плитами знаний, меж которыми клубится туман, а люди кажутся призраками. Ночью случайных прохожих немного. Все семейные и умные сидят по домам. Главное развлечение молодёжи — ловить на улице случайных прохожих. Многим везёт, и их просто пугают, но есть и те, кто ни перед чем не остановится. Они почти вышли за пределы города, когда из переулка вынырнуло пять фигур. — И куда это мы идём? Улица тёмная. Единственный источник освещения — свет из ближайших окон. Кисаме раздражённо цыкает и говорит, намеренно повышая голос: — Тебя не касается. Голос у него слишком своеобразный, чтобы его можно было не узнать даже в пьяном состоянии. Кто-то тянет вожака за одежду. — Это Хошикаге, — в голосе говорящего хорошо слышно предупреждение. — Да мне похуй, кто,— раздражённо дёргает плечом заводила и делает шаг вперёд, вступая в полосу света. Выше Кисаме на голову, со шрамом, пересекающим правую щёку. Словно кто-то вёл лезвие до глаза, но так и не довёл. Пощадил. — Нибори, ты ли это? — ядовито замечает Кисаме, а потом добавляет: — Мало тебе было прошлого раза? На этот раз я с удовольствием вырежу оба твоих глаза. — Не слишком-то надейся на это, — Нибори выхватывает меч. Кисаме набирает воздуху в грудь и медленно выдыхает: — У меня нет времени на эти детские игры. — А на какие есть? — Нибори скашивает глаза на Забузу и похабно ухмыляется. Зубов с левой стороны у него тоже явно недостаёт. — Педофилией промышляешь? — Это в твоём духе — малолеток трахать, — фыркает Кисаме — похоже, его ничуть не волнует происходящее. Забуза смотрит то на одного, то на второго и держит в поле зрения остальных. Нестерпимо хочется выбить из этого урода дурь вместе с жизнью, но сейчас не лучший момент, чтобы вмешиваться. Нибори первым делает выпад. Кисаме играючи уворачивается. С его комплекцией такая скорость движения кажется невозможной, поэтому противник не успевает среагировать. Нибори по инерции продолжает движение вперёд, а Кисаме уже перехватывает его руку, заваливая противника на землю. Слышится хруст, а потом короткий вскрик. — Визжишь как баба, — замечает Кисаме, прижимая Нибори к земле и вынимая кунай. — Что ты собрался делать? — хрипит поверженный противник. — Я держу свои обещания, — невозмутимо произносит Кисаме. — Ты ёбнутый ублюдок, — Нибори под ним дёргается, тщетно пытаясь высвободиться. — Ты пожалеешь… — Ты тоже, — Кисаме скалится и в следующую секунду соскальзывает в сторону. Сюрикен вспарывает воздух в том месте, где он только что сидел: товарищи Нибори всё-таки опомнились. Нибори отходит назад, придерживая сломанную руку, а Кисаме возникает за правым плечом Забузы с таким видом, будто у него отобрали любимую игрушку. — Выродки, — шипит Нибори, осмелевший под защитой товарищей, и в этом слове намного больше смысла, чем может показаться. Забуза впервые встречается с проклятием собственного наследия. Когда-то давно их общий с Кисаме предок обладал удивительным кеккей генкаем, но что-то произошло, и прямых потомков не осталось. Генетический дар разбился каплей воды о дно пустой чаши, но самые сильные бойцы всё ещё носят его следы. Но всё это похоже на капли росы по утрам. Забуза слышал, что наследие может возродиться в потомках, как тысячи ручейков при удачном стечении обстоятельств через некоторое время сливаются в одну большую реку, а потом образуют море. Но сейчас относительно мирное время, никому не нужны войны. Носителей кеккей генкая проклинают и убивают как отмеченных печатью войны. Люди боятся чужого превосходства. Забуза косится на Кисаме. Тот неторопливо, даже как-то с ленцой меняет позу. Света мало, но его хорошо видно. Силуэты парней напротив кажутся тенью одного существа, и тем смешнее, когда они слаженно отступают назад, ожидая нападения. Кисаме, не обращая на них внимания, чешет шею, словно за этим и двигался. Страх действует на нападающих, словно удар бича на вьючных животных. Но он же мешает, поэтому они и стоят на месте, иллюстрируя проблему осла и двух стогов сена. — Весело с вами, — голос Кисаме гремит в тишине подворотне. — Но пора с этим заканчивать. Забузе кажется, что он только моргнул, а Кисаме уже исчез — только по коже пробежал холодок от колыхнувшегося воздуха. В тусклом свете из окон близлежащих домов Забуза видит только широкоплечую фигуру и слышит, как что-то тяжёлое падает на землю. В этот момент Кисаме смеётся. Заливается безудержным, почти демоническим хохотом, демонстрируя остроту белоснежных зубов, на секунду попав в полосу света. Забуза холодеет. Такой демонический смех — это последнее, что слышат люди, а в следующую минуту ему в лицо плещет тёплым и становится тихо. Забузу впервые тошнит от запаха крови. Он нервно трёт лицо, только больше размазывая алую влагу. Дышит поверхностно, чтобы не вдыхать этот сладковатый запах. — Это въелось в тебя… Забуза смотрит в темноту, но ничего не видит. Туман скрадывает чужие движения, перетекая следом. Темнота обступает и сгущается. — Проникло слишком глубоко, как болячка из квартала красных фонарей. Ты не хотел, тебе больно и неприятно, но жить с этим придётся всю оставшуюся жизнь. Кисаме бесшумно выскальзывает из тумана и тьмы. На синеватой коже алые разводы, руки по локоть в крови, волосы склеились, а на лице застыло удовлетворение. Кажется, что он вот-вот освежует трупы и, надев на себя их кожу, сочащуюся сукровицей, пойдёт танцевать дикий первобытный танец. Забуза не выдерживает. Он отходит в сторонуи его выворачивает наизнанку. Спазмы перекручивают желудок, выжимая завтрак и обед на мостовую. Он готовился к подобному. Ждал, как только ступил на путь ниндзя, но реальность жёстко и метко бьёт по самым уязвимым местам, лишний раз демонстрируя как мало ты знаешь на самом деле. — Зачем?.. — давит он из себя вместе с очередным сгустком. — Затем, что в мире шиноби не существует мира, только видимость. Скрытая, явная — всё равно война. И главное оружие в ней — страх. Для устрашения ты изрубаешь в куски тела родственников, изобретательно кромсаешь должников и врагов, совершаешь поступки, от которых выворачивает наизнанку любого мирного жителя. Всё ради тёмного ужаса, что окружает твоё имя. Чтобы боялись. Чтобы не совершали опрометчивых поступков, вставая на твоём пути. Чтобы лишние отходили в сторону. Чтобы трижды подумали вступать в схватку. Кому как не тебе это понимать? Можешь противиться сколько угодно, но нам от этого уже не уйти. Для людей вкус крови — это прежде всего вкус металлического оружия, предвещающийсмерть. Но для нас всё иначе — это сладость собственной победы, иногда — горечь поражения, но всегда предвкушение чего-то большего… И он снова заливается смехом, ввинчивающимся в подсознание. На подкорке эта ночь отпечатывается до мельчайших подробностей От хлопка по плечу у Забузы на секунду перехватывает ещё не выровнявшееся дыхание. — Пройдёт время, и это станет привычным занятием. Забуза утирает рот тыльной стороной руки и выпрямляется. — Нам так и не удалось сразиться один на один, — в голосе Кисаме скользит искреннее сожаление, — придётся отложить. Ты не против? По глазам вижу, что нет. Ладно, нам пора возвращаться, — говорит он и исчезает во тьме. Забуза молча шагает за ним в темноту. Кисаме дежурит у ворот в деревню. Утро подкрадывается неслышно, уходит утренняя прохлада, развеивается туман, испаряется роса. А он продолжает ждать, застыв каменным изваянием в тени деревьев. Вечерняя разминка пошла на пользу, сонливость развеялась, а по мышцам струится энергия. Никто не хватится каких-то подростков. Таких же сирот, как и он сам, детей войны. А вот Момочи Забуза — это интересно. Даже слишком. Кисаме словно перенёсся года на два назад и смотрит на собственное отражение в осколке зеркала. Самоуверенное, злое, идеалистичное. Показательная кровавая баня наверняка потревожила неокрепшее детское сознание. Оно к лучшему. Не будет жестоких разочарований после и лежбищ в больнице с почти оторванными конечностями с терзающей болью, не подавляемой ни одним анестетиком, после неудачной миссии. Никто, конечно, не убережёт от этого в будущем, но он уже будет готов. Да кого Кисаме обманывает? Никто не готов к тому, что может выкинуть мир шиноби. Вдалеке за воротами появляется размытый силуэт. Кисаме неторопливо меняет позу, разминая затёкшие конечности, и снова замирает, отметая ненужные мысли. Фигура приближается. Сначала заметен силуэт огромного меча за спиной идущего, а только потом он сам — бледный и тонкокостный, в обтягивающем изрядно пропылённом жилете и свободных брюках. Помимо меча за спиной, у него в руках свёрток чуть меньших размеров, но, несмотря на двойной груз, он идёт легко и непринуждённо, едва ли не насвистывая любимую похабную песенку. Но Кисаме замечает разницу: чуть более тяжёлый шаг, сутулость в плечах и напряжённые мышцы. — С возвращением, Мангетсу-сан, — приветствуют его охранники, и это смешно. Мангетсу еще нет двадцати , но обращение говорит об уважении, и он его заслужил. Единственный, кто владеет всеми семью мечами, самый сильный и, наверное, последний в своём клане, лучший воин деревни, сильнейший носитель кеккей генкая. Кисаме уважал его и — в качестве обязательного атрибута уважения — хотел сразиться, но Мангетсу неуловим и осторожен. За последние несколько месяцев Кисаме почувствовал себя первобытным охотником, выслеживая его самым невероятным образом, полагаясь больше на интуицию, чем на логику, и, как ни странно, ему везло. Более того, он изучал его, запоминая и находя отличия, отыскивая необходимую информацию для будущего боя. — Я всегда был популярен у женщин и мужчин, но чтобы у детей…это что-то новенькое. Кисаме вздрагивает и поворачивается. Мангетсу устроился на широкой ветке прямо над ним, удобно разместив свою ношу. Кажется, что он видит Кисаме насквозь. Смотрит, будто уже вскрыл грудную клетку, и думает, в какой момент лучше выдрать сердце. — Что ты хочешь от меня, мальчик? Кисаме усмехается. — Сам-то далеко ушёл, дедушка? Мангетсу смотрит на него удивлённо и оценивающе, а потом усмехается в ответ: — Забавно, ты не такой сопляк, каким кажешься, но вопроса это не отменяет: что ты хочешь от меня, мальчик? — его взгляд цепко впивается в лицо, в нём чувствуется неприязнь и хищное любопытство. Но Кисаме не из тех, кого можно запугать. — Хочу сразиться. — Умирать молодым глупо. — Не будь так самоуверен. — Буду, пока не докажешь обратное. Если хочешь проверить свои силы, то приходи вечером в Хранилище. Только не обещаю, что оттуда ты уйдёшь на своих двоих — даже того, что ты вообще уйдёшь. — Не говори что сделаешь, пока не сделал это на деле, — парирует Кисаме. — Вот вечером и проверим твою самоуверенность,— Мангетсу исчезает, прихватив свою ношу. Кисаме чувствует, как предвкушение разливается по телу. Вечер обещает быть запоминающимся.