Хищник или жертва

Забуза наблюдает за Кисаме. Он видит его пару раз, мельком, но этого достаточно, чтобы вдохнуть чужой запах. Запах разогретого железа, оседающий жгучей горечью на языке, — так пахнет возбуждение, а сам он как собранный к рывку за приманкой хищник. Забуза думает о худшем, но кажется, что Кисаме впервые не замечает его. После вчерашнего Забуза чувствует себя так, словно плавает в аквариуме с пираньями. Пусть даже они не проявляют агрессии, но никто не гарантирует, что у тебя не найдётся незаметной кровоточащей ранки. Что-то изменилось вчера. Напряжение между ними схлынуло, как спущенная из ванны вода. Кто-то из великих говорил, что, побывав вместе в одном бою, люди проходят своеобразное крещение, что создаёт крепкую связь. Так ли это на самом деле? Сложно назвать боем то, что произошло вчера, скорее, мелкая потасовка среди подростков, да и смертельные случаи нередки. Учителя пытаются бороться, но всё бессмысленно. Когда дети остаются одни, они решают свои совсем не детские проблемы радикальными методами. Когда ему на плечо опускается тяжёлая мозолистая ладонь, он ожидает этого, но стремительный удар уходит в пустоту. Кисаме ловко отклоняется и делает пару шагов назад, чтобы увеличить расстояние. — Не ссы! Я без злого умысла. Просто хотел узнать, как твои потроха после вчерашнего. Забуза вздёргивает бровь. — С чего бы это? — Интересно, как оно — понимать, что детство закончилось. Все заготовленные колкости, готовые сорваться с языка, становятся бесполезными. Забуза смотрит в глаза своего недавнего противника, пытаясь угадать его мысли, понять, что именно он имеет в виду, но его лицо всё так же непроницаемо. — Любуешься. Пойдём лучше пожрём тогда, — и идёт по коридору, даже не дождавшись ответа. Забуза думает, что мало теряет, и идёт следом, словно так было всегда. Вглядывается в спину и не может найти разумных объяснений. Они из той породы хищников, которые не сбиваются в стаи. Однако и в дикой бескомпромиссной природе бывают исключения, так чему удивляться? Кисаме далёк от эмоциональных вспышек, затмевающих разум. Он всегда контролирует ситуацию, хотя со стороны кажется импульсивным. Тем лучше. Хранилищем в деревне называли оружейную, где находились все семь великих мечей, пока у них не было действующего владельца. Сейчас там были почти все. Стояли на деревянных постаментах и ждали момента выбора нового достойного война. Когда Кисаме был маленьким, он часто приходил сюда, смотрел на тренировки претендентов. Не всем давалось право владеть мечами, но желание обладать этой великой силой не угасало из года в год. Хотя сейчас желающих намного меньше — никто не хочет быть на передовой. «Трусливые крысы», — думает Кисаме с ненавистью. В те годы Мангетсу уже был в Хранилище. Неизвестно, когда он стал учиться владению мечами, но к семнадцати годам он владел любым из них в совершенстве. За это его уважали и ненавидели, наверное, сильнее, чем всех носителей кеккей генкая вместе взятых. Кисаме поднимается к Хранилищу, выходит на широкую каменистую площадку и втягивает носом воздух, оценивая, а потом делает шаг в прохладную темноту. Просторное помещение достаточно светлое, чтобы разглядеть Мангетсу, склонившегося над чем-то в дальнем углу. Он кажется нескладным подростком, но первое впечатление обманчиво. Видно, как под тонкой тканью ходят мышцы, узкие и крепкие Никаких излишеств. Кисаме осторожно подходит ближе. На сукне с пятнами от крови разложены металлические обломки, аккуратно, кусок к куску, как детали витража. Кисаме вглядывается в очертания и удивлённо присвистывает. — Кто его так? Мангетсу пожимает плечами и парой жестов достраивает мозаику, в очертаниях которой угадывается силуэт меча. — Дай руку, — Кисаме протягивает ему ладонь. Мангетсу дёргает его за запястье, останавливая руку над лезвием, и надрезает вену. Кисаме вздрагивает от неожиданности, но не двигается, глядя, как алые капли стекают по предплечью и срываются на металлическую поверхность. Через некоторое время Мангетсу пережимает ему вену, а потом режет собственную руку. Кажется, что во внешнем виде меча ничего не изменилось. Мангетсу наклоняется к клинку, всматриваясь в линии стыков, почти ложась на него. — Спайки появляются, правда, не так быстро, как хотелось бы. — Неужели надо так много? — интересуется Кисаме, слизывая кровь с руки. — Содержание железа в крови человека не на высоком уровне, даже для того, чтобы собрать один грамм, надо несколько десятков литров, а Кубикирибочо слишком сильно пострадал. Его способность моментально затягивает лишь незначительные дефекты и не даёт лезвию тупиться, но после того, что с ним сделали, понадобятся месяцы, а возможно, и годы. — А попросить людей в деревне? — Нести весть о том, что один из легендарных мечей сломан, в массы? Кто это допустит? Мангетсу медленно встаёт, а потом поворачивается. Усмехается, глядя на Кисаме. — Но мне кажется, ты пришёл не для того, чтобы обсуждать достоинства и недостатки мечей? Я прав? — Я не против пообсуждать мечи, но пришёл я действительно не за этим. Мангетсу смотрит на него, оценивая его решимость. Кисаме видит, как он почти незаметно меняет позу, готовясь к бою, но не спеша атаковать. Присматривается, готовясь к удару. Рука Кисаме медленно ложится на рукоять меча. Взгляд Мангетсу скользит по руке Кисаме и цепляется за эфес шиноби-гатаны. — Оленья кожа… А под ней что? — Будто не знаешь… — Акулья… — произносит Мангетсу почти удовлетворённо. — Знаешь, учитывая наши особенности, подобное отдаёт каннибализмом. Кисаме вздёргивает уголок губ — это не его привычная ухмылка, в ней скользит нечто более жёсткое и звериное, подмечает Мангетсу, глядя на него. — Все вокруг — это добыча. Если имел неосторожность попасться, то ты уже не хищник, и не имеет значения, кем ты был до этого. — Раз все вокруг — это добыча, то почему ты думаешь, что чем-то лучше? — Мангетсу словно принимает решение и заводит руку за спину. Кисаме мог бы ему помешать, но не хочет. Потому что ждал этого. Меч, который выбирает Мангетсу, огромен. Рядом с ним Мангетсу выглядит ещё более худым и невысоким. Неяркий свет от свечей скользит по неровной поверхности лезвия, словно по чешуйчатому боку дракона. — Тебе знаком этот меч? — Самехада, — произносит Кисаме. — Я улавливаю иронию в твоём выборе. — Возможно. Он лучше всего подходит. — С чего бы это? — Быстро и болезненно. Кисаме упускает несколько секунд начала сражения, которые могли бы сыграть ему на пользу. Человек не может двигаться с такой скоростью, тем более с мечом. Но логику и здравый смысл приходится послать куда подальше. Он двигается на голых инстинктах. Когда Самехада и его шиноби-гатана сталкиваются, Кисаме кажется, что мышцы и сухожилия в руках трещат и рвутся. Время скользит лениво. Давление усиливается. До ушей долетает неясный шорох и лязг, но нет времени понять, откуда он идёт. Кисаме отбивает удар и пытается напасть, но Мангетсу закрывается, и лезвие впустую считает чешую Самехады. После каждой секунды боя меч всё больше оттягивает руку. Усталость предательски растекается по телу, но Кисаме упрямо продолжает наступать. — Хорошо держишься, — замечает Мангетсу. — Но этого все равно мало. Он совершает обманный манёвр. Клинок Самехады вгрызается Кисаме в бедро. Синеватая чешуя расправляется, разрывая мышцы. Удар был нанесён так, что крупные сосуды остаются незадетыми, но он настолько силен, что края чешуи задевают кости. Кисаме отбивает удар и отпрыгивает назад, роняя капли крови. — Неудачное место, правда? Вроде и крупных сосудов нет, а тазовые и бедренные кости прекрасно защищают внутренности, однако больно и от сокращений мышц на животе, и при движении ногой. Кисаме только поудобнее перехватывает меч и снова идет в атаку. Берёт в расчёт массу меча, силу противника, вспоминает особенности Самехады — после этого хочется выругаться самыми последними словами. Она пьёт чакру, делится с хозяином, отчасти заживляет раны — идеальное оружие для того, кто им владеет, и абсолютно дерьмовое для того, кто бьётся против него. Но Кисаме продолжает наступать. Вымотать такого противника почти невозможно. Его единственная надежда — это найти брешь в защите, и он пробует раз за разом, пока снова не пропускает удар. На этот раз в плечо. Рука немеет, повисая плетью, по ней струится кровь. Кисаме хладнокровно перекладывает меч в другую руку и вновь готовится к броску. — Мы не на поле боя, чтобы ты истёк кровью. — А как же громкие слова, что я отсюда не уйду? — Кисаме широко усмехается и смотрит на Мангетсу с вызовом. — Пиздел, значит? Тот улыбается и пожимает плечами, а в следующую секунду исчезает, а в голову Кисаме приходится удар, от которого он теряет сознание. Через наступившую темноту и вату, закладывающую уши, он слышит искажённый голос Мангетсу: — Или на своих двоих. Как видишь, я держу обещания. Кисаме приходит в себя на койке в общежитии, куда заселяли всех детей, потерявших родителей. Сквозь занавески пробивается неяркий утренний свет. В голове звенит набат, а во рту стоит вкус крови. Он медленно отрывает голову от подушки, чувствуя, как боль перетекает по телу и пульсирует уже везде, а не только в виске, куда вчера пришёлся удар. — Бля, — произносит он, потом насилу отрывает себя от кровати и идёт за аптечкой. Мангетсу не настолько галантен, чтобы перевязывать чужие раны, лишь наложил пару марлевых жгутов на разорванные сосуды. Сев на кровать, Кисаме критически оглядывает повреждения. Тело выглядит так, словно побывало в мясорубке. исаме промывает раны, думая о том, что всё могло быть хуже. Кажется, Мангетсу не остановился бы на убийстве, а самозабвенно порезал бы его на куски, точнее, разорвал. С Самехадой это определение вернее. Когда кровь и грязь стекают розово-коричневой жижей, Кисаме может только скрипнуть зубами — размечтался, что шить не придётся. Он лезет в аптечку и достаёт нитки и иголку. Потом задумчиво смотрит на рану и откладывает их в сторону, беря в руку кунай. Он, конечно, не баба, но если без шрамов можно обойтись, то лучше обойтись. Ещё успеет запастись этими «украшениями». Он аккуратно срезает обрывки кожи и ровняет повреждённые края мышц, чувствуя себя мастером по нарезке филе лосося для суши. Плоть как назло напоминает этот деликатес: розовая, нежная. Не удержавшись, он пробует её на вкус и тут же морщится: солёная. Всё-таки человечина ему явно не по вкусу, хотя если придётся голодать,то выбирать не придётся. Но тогда он будет резать не себя, а кого-нибудь ещё. Усмехнувшись этой мысли, Кисаме вдевает нитку в иголку. Он штопает себя уже не в первый раз, и стежки ложатся аккуратно, как у швеи с многолетним стажем. Если он доживет до старости, то можно будет неплохо зарабатывать. Кисаме представляет себя благообразным дедушкой, занимающимся штопкой вещей, потом воображение дорисовывает острые зубы и десяток шрамов, и он фыркает и понимает, что этого не будет никогда. Кисаме сшивает сосуды, стягивает плоть и в который раз благодарит свой низкий болевой порог. Сейчас он чувствует боль, но она не сравнится с болью от перелома или чего-то подобного, а значит, можно и потерпеть. Зато он сразился с достойным противником, и его «плата» стоит этого. Он обязательно попробует снова, ведь это ни с чем несравнимое ощущение…