Хищник или жертва

— К нему нельзя. — Мне насрать! — Ему сделали операцию. Он под наркозом. — Я сказал, что хочу его увидеть. — Молодой человек, я вас предупреждаю… Кисаме останавливается и смотрит на медсестру долгим взглядом. Та замолкает и смотрит в ответ. Им не привыкать. Им всякое приходилось видеть. Они каждый день штопают ублюдков, которые изо дня в день ищут собственную смерть. Кисаме испытывает нечто похожее на стыд, и его голос звучит более мягко. — Я зайду ровно на десять минут, после этого я уйду и не буду вам мешать. Обещаю, — медсестра в конце концов кивает и отворачивается. Кисаме входит в палату. Верхний свет выключен, лишь у кровати горит лампа, чтобы от двери был виден пациент. Сам пациент обмотан трубками и датчиками, словно младенец в пелёнку. Кисаме смотрит на швы на животе: полостная операция. Видать, всё совсем хреново. Если бы не показания приборов, он бы подумал, что Мангетсу уже мёртв. Неожиданно рука Мангетсу вздрагивает. Кисаме поднимает взгляд на его лицо. Мангетсу смотрит на него мутным взглядом. Сначала на него, потом на аппарат для дыхания. Кисаме вырубает аппаратуру и стягивает с него маску. Мангетсу делает судорожный вдох. — Смотри, чтобы орать не начала, — его голос сиплый и тихий. Человек бы не услышал, но это Кисаме. Ему не надо объяснять, что приборы могут посчитать пациента мёртвым, а также оправдываться за желание снять маску. Если Мангетсу попросил, значит, так надо. — Я не доживу до утра, — произносит Мангетсу чётко и ясно. Кисаме молча кивает. Произошло то, чего они боялись. Слишком многие ждут смерти Мангетсу, но никто не посмеет убить его напрямую. Без врачебной помощи он умрёт, но в одну из капельниц или инъекций наверняка уже подмешан яд, так что это вопрос времени. В их мире ранен — значит слаб, а следовательно, мёртв. — Позаботься обо всём. — Мечи? Мангетсу отрицательно качает головой. — Тот, кто возьмёт Самехаду… — Умрёт, — чеканит Кисаме и скалится, демонстративно обнажая зубы до дёсен. Мангетсу улыбается. Кисаме на самом деле ему нравился. Но и иллюзий он никогда не питал. Знал, что рано или поздно всё закончится именно так. Боль накатывает, заставляя морщиться от неприятных ощущений. Проклятый кеккей генкай. Наркоз и обезболивающее почти не действуют, но иногда это и к лучшему. Никто не узнает об их разговоре. Кисаме касается его волос, оглаживает щёку. Мангетсу спокоен. Виновный умрёт — Кисаме выследит его и выпустит кишки. На него можно положиться. Мангетсу закрывает глаза и, уже засыпая, чувствует прикосновение сухих и жёстких губ. А потом кислородная маска возвращается на место, и мир погружается в темноту. Забуза находит Кисаме в Хранилище накануне дня вручения мечей новым владельцам. Мизукаге превратил посвящение в зрелище для людей, чтобы поднять боевой дух остальных шиноби. Кисаме сидит подле Самехады и что-то тихо говорит, кажется, обещает. Кисаме поднимает голову, внимательно смотрит на бинты на лице Забузы и спрашивает: — Что это ещё за новая мода? — Кровоточит. Зуб отрастет быстро, но кровоточит, — Забуза замолкает, а потом добавляет: — И болит…Сука. — Скажи спасибо кеккей генкаю. Тому ублюдку не так повезло. — Сказал уже. Зато с бинтами на меня не так пялятся. — Как баба, — фыркает Кисаме. — Шиноби с тонкой душевной организацией… Меня мотай не мотай — ничего не скроешь. Да я и не пытаюсь. Ты придёшь завтра на Церемонию? — Зачем? — Официальное вручение. — И чё? — Будут говорить умные слова и оказывать почести, — Кисаме сдабривает каждое слово обильной порцией желчи. Забуза усмехается. — Мне уже оказали честь. И она почётнее всего их трёпа, — Кисаме внимательно смотрит на него, в его взгляде понимание и благодарность. — Что делать будешь? — Биться, как и всегда. — Чтобы боялись? Кисаме кивает. — Я обещал Самехаде, что заберу её. Она сказала, что будет ждать, но пока не против размяться с новым владельцем. Забуза смотрит на меч, матово поблёскивающий чешуёй в свете факелов, и усмехается: — Как и все женщины. Кисаме ржёт и обхватывает его за плечи так, что в суставе что-то предательски хрустит. — Моя школа. А теперь пошли жрать и потренируемся с твоей новой железкой. Против него я ещё не дрался. Они покидают Хранилище. В опустевшем зале слышен тихий ворчливый лязг стали о сталь, будто взрослая мудрая женщина отчитывает непослушных детей, но вскоре всё стихает и наступает тишина.