Lost and Found

Наверное, когда-то он даже ей нравился. Совсем не любовь, но интерес, симпатия. Еще до брака на одном из приемов, выпив несколько (много) бокалов шампанского, она целовала его половину вечера. Все обрубило, когда отец сказал, что они женятся. Все обрубило, когда она поняла, что никого не интересует, что она хочет, что ее задача родить пару наследников и не отсвечивать, если он решит привести домой пару-другую проституток. — Не подходи ко мне, Лестрейндж, — говорит она устало. — Я не хочу стать вдовой раньше времени. Черное мне идет, но фальшиво плакать я совершенно не умею. Рудольфус больше не гладит ее по руке, не целует в щеку (сухо и подчеркнуто вежливо), уходя спать, лишь изредка пытается залезть под платье, сначала получает лишь по лицу, а потом уже и Круциатус в грудь, когда она становится чуть старше и чуть бесчеловечнее. Беллатриса не хочет сидеть дома и быть прилежной женой, Беллатриса не хочет рожать детей и смотреть, как ее муж водит домой шлюх. Она хочет реализоваться сама, она хочет быть великой сама. Да и Темный Лорд не мужа ее к себе приближает, а ее. Темный Лорд выделяет ее, плевав на то, что она женщина и ее место — в поместье, с огромным животом, вязанием и оравой детей. Она не смеется над мужем перед другими, не подрывает его авторитет. И за руку его за собой тянет. — Милорд, позвольте взять еще Рудольфуса. Раз за разом. — Милорд, Рудольфус хотел бы быть вам полезным и в этой операции. Снова и снова. — Милорд, разрешите Рудольфусу проявить себя. И он не понимает, зачем она это делает, но вопросов не задает. Он совершенно не понимает, зачем он вообще той, которая шипит ему в лицо: «Только попробуй меня коснуться, Руди, я отрежу тебе твое хозяйство и запихаю в глотку твоему брату». Поэтому он до последнего верит, что она в суде скажет, что он ее заставил. Подверг Империусу и заставлял пытать магглов, заставлял убивать волшебников, заставлял-заставлял-заставлял. В Министерстве ему так и говорят: ваша жена обвиняет вас, у вас есть что сказать? Он пожимает плечами, смеется хрипло и говорит: — Она права. Я виновен, я же не отрицаю. Проблема лишь в том, что она точно так же признает свою вину, ни слова не говоря о том, что он сделал. Проблема в том, когда их заводят в комнату для допроса и сажают друг напротив друга, она смотрит ему в глаза и произносит до того четко, что его это поражает: — Мой муж, Рудольфус Лестрейндж, никогда не применял ко мне заклятие Империус, и я хочу, чтобы вы это записали. Так ведь было, милый? Он кивает тупо. Он не спрашивает, почему она не сдает его с потрохами, почему не пытается выпутаться. Она лезет ему в голову, не встречая сопротивления. И это почти как прощальные объятия. На суде, когда их сажают рядом, она косится на него и тихо говорит последние на грядущие пятнадцать лет слова: — Ты моя семья, Руди. Отвечать за все мы будем вместе. А потом — он нас не оставит здесь. Пятнадцать лет спустя она истерично хохочет, голову запрокидывая, и пытается вывернуться, бьет его по лицу и груди, когда он ловит ее за мгновение до падения с края камеры в соленую ледяную воду. Пятнадцать лет спустя она почти не узнает его, лишь одержимо шепчет: — Я же говорила, что он нас не оставит. Я выбила нам свободу, Руди. Правда, я умница? Правда? Если бы не я тогда, ты бы гнил здесь вечно. Беллатриса никогда и не помнила о нем, чтобы забывать; Беллатриса кидается к своему повелителю, а он следует за ней, как и всегда. Не из любви. Из долга. Потому что у него было очень много времени, чтобы понять, что значат ее слова о семье. Не нужно любить друг друга, чтобы быть семьей.