Lost and Found

У Сириус бунт по венам льется, в крови пульсирует; ни мгновения покоя нет. Она вылезает из окна, когда мать закрывает ее в комнате. Она ворует отцовский огневиски. Она, наконец, даже зачем-то обзаводится мотоциклом. На леди совершенно не тянет, думает Нарцисса. На благовоспитанную дочь знатного рода тоже мало похожа. И дело вряд ли в разных факультетах, но у Сириус настолько явное желание противостоять всему и вся, что Нарцисса отстраняется, отходит в сторону, позволяет. Если ей нужно бунтовать, то для бунта нужно пространство, разве не так? Сириус смотрится слишком долго, затягивается дешевыми сигаретами и думает, что никакая скорость — как бы сильно она ни выжимала газ — не сможет вытащить из ее головы идеальную от кончиков пальцев до макушки кузину. Есть там у Розье что-то вейловское или нет, хер его знает. Но Сириус и душу собачью, и сердце человечье готова положить на свой алтарь поклонения. Сириус всю себя вытрясти готова, лишь бы в ее смехе, в ее улыбках, в ее долгих и таких преданных взглядах Нарцисса смогла разглядеть чувства. Нарцисса не смотрит. И это самое отвратительное, самое мерзкое из всего, что только может быть. Нарцисса не смотрит, не осуждает ее за вечный бунт в крови, но и не пытается заплести из ее волос косы, как раньше, не предлагает ей выпить чаю и посидеть немного у камина. Нарцисса, кажется, влюблена и без нее. Такой простой и правильной любовью к выбранному родителями парню. (Точно не к позорящей родителей кузине.) Сириус хочется скулить, Сириус хочется напиться вусмерть и просто забыть саму себя, забыть не дающие спать по ночам чувства, забыть-забыть-забыть. Нарцисса даже отправляет ей приглашение на свадьбу, запечатанное в нежно-розовом конверте, выведенное ровным почерком, написанное точно ее рукой. А она рвет и бумагу, и конверт, с случайно надрывает свою футболку. На свидания перестает бегать почти на полгода. И жалкой псиной валяется на диване в доме на Гриммо, прекрасно понимая, что изменить уже никогда и ничего не сможет.