Lost and Found

В камине давно догорели щепки, а книги в семейной библиотеке всегда были расставлены в странном порядке, больше напоминающем хаос. Она почти разобрала уже один стеллаж (и это правда успокаивает, хотя кто бы мог подумать), принимается за второй, когда тихий и спокойный вечер нарушается громогласной новостью, тихо произнесенной мужем. — Цисси, нам надо поговорить, — он звучит неспокойно, Нарцисса замирает с тряпкой в руках, которой вытирала пыль с книг, с одним из томов чего-то там, чего она даже название прочитать не успела. Люциус забирает у нее и книгу, и тряпку, и уже по этим нервным движениям его рук можно понять, что разговор предстоит серьезный, что в этот раз они оба куда-то сильно вляпались. Он кладет забранные у нее вещи на ближайший стол и будто не знает, куда деть руки. — Что-то случилось? — спрашивает она, прекрасно понимая, что ответ будет положительным. — Темный Лорд исчез, — говорит он тихо, будто боится, что их кто-то подслушает. — А это значит только одно: скоро начнутся аресты. Нарцисса выдыхает тяжело, руками опирается о спинку кресла. Люциус инстинктивно ждет, что вот сейчас, вот еще секунду, вот прямо сейчас она впадет в панику, вот сейчас начнется истерика. Она переводит на него взгляд, выражающий так много спокойствия и поддержки, что он, кажется, на мгновение даже теряется. У нее голос тихий, но твердый и ужасно уверенный. — Тебя там не было, правильно, Люциус? — Не было, — коротко отвечает он, зачем-то даже кивает. — Но причем тут это? — Значит все просто. И она вдруг улыбается. Улыбается, а он все еще ждет истерику, крики, слезы. Хоть что-то из понятного сценария, из реакции, которая должна быть на такую вот новость. — Боюсь, я не совсем тебя понимаю, — произносит он четко, медленно. Пожалуй, даже слишком медленно и задумчиво. Она обходит кресло, ладонями касается его лица и все не перестает улыбаться. В какой-то момент эта улыбка уже начинает его пугать, и Люциус на мгновение думает, что его жена, быть может, обезумела от того, что их жизнь скоро пойдет крахом. — Тебя заставили, понимаешь? Ты никогда и не собирался быть Пожирателем. — Все было не так, — он спорит, а она лишь ладонью закрывает ему рот. — Ты не слушаешь меня, Люциус, — почти как сына их журит, по щеке гладит и продолжает: — Тебя подвергли Империусу, ты бы никогда и не пошел против Министерства, ты бы никогда и не попытался спекулировать доктриной о чистоте крови. Он берет ее ладони в свои, поспешно целует ее пальцы и совсем не чувствует себя спасенным. — А если он все еще жив? — Тогда, мой милый, тебя подвергли Империусу в Министерстве и заставили признаться. А перед этим пытали. У него нет выбора, думает Люциус. Ему нужно остаться на свободе ради своей семьи. Ради их годовалого сына. Ему слишком рано еще отвечать за все то, что он сделал. (Ему вообще не нужно за это отвечать, он найдет лазейку.) И он целует ее щеки, целует ее губы и говорит: — Я выкручусь, Цисса. Говорит: — У меня еще слишком много дел здесь, чтобы отправляться в Азкабан. Говорит: — Давай я помогу тебе с книгами.